— Дядя Кузьма, ты ж мой крёстный. Кому меня и вести под венец, как не тебе. А с папой… ну помиритесь вы уже, а? Двенадцать лет — это ж сколько можно.
Олеся стояла на пороге с конвертом — приглашением на свадьбу. И видел он на плотной открытке два имени разом: её, крестницы, и его — Назара. Кума. Бывшего кума.
— Поздравляю, Лёся, — сказал он, принимая конверт. — Приду, не сомневайся. А с отцом твоим уж как-нибудь. Свадьба — не место счёты сводить.
— Так в том и беда, что вы их не сводите, — тихо ответила она. — Вы молчите. Который год молчите. А я вас обоих люблю.
И ушла. А он остался стоять в дверях, и плотная открытка жгла руку, будто горчичник.
***
А ведь были они с Назаром — водой не разольёшь.
Парнями вместе служили, вместе и вернулись в один посёлок, и дома их встали через забор. Кумовья: Кузьма крестил Назарову Олеську, Назар — Кузьмина Сашку. Что строили — то на два двора: баню рубили сообща, картошку копали сообща, и горе, и радость делили пополам. Бывало, одна шапка на двоих: кто первый из дому выскочил, тот в ней и пошёл. По вечерам сядут, бывало, на завалинке меж двух дворов, помолчат — а и молчать-то вдвоём было хорошо, не то что после врозь. Кира, жена, посмеивалась: «Вам бы, мужикам, пожениться, да закон не велит».
Помнится, как-то в половодье у него телок в полынью ухнул — так кум, недолго думая, по пояс в ледяную воду полез; вытаскивали вдвоём, после оба грелись да хохотали, что чуть не потопли ради глупой животины. А когда крестили Олеську, кум, здоровенный мужик, стоял в церкви и плакал, не пряча слёз, и потом всю дорогу повторял: «Ты ей теперь, Кузьма, второй отец. Случись со мной что — ты за неё в ответе». Тогда он отшутился, а слово запомнил.
Случилось не с кумом. Случилось с Таей.
***
Лет уж двенадцать тому слегла Назарова жена. Болезнь оказалась из тех, что травами не унять: нужна была операция в городе, дорогая, и срочно — не через год, а теперь же. Денег у кума таких не водилось. И он, Кузьма, не раздумывая ни вечера, снял всё, что копил на машину, и принёс: бери, какие меж нами счёты.
Деньги тот взял, а ночью пришёл и сунул в руку тетрадный листок: «Взял у кума. Верну. Назар» — и сумма, и число. «Чтоб по-людски», — сказал. Спорить Кузьма не стал: пусть лежит бумажка, раз человеку так спокойнее.
Таю прооперировали. А через полгода она всё одно тихо ушла — не всякую беду и город берёт. Остался Назар вдовцом, с Олеськой-подростком на руках, с горем по самое горло и с долгом, которого отдать было нечем.
И тут он пропал.
Перестал заходить. Завидит на улице — кивнёт да свернёт в проулок. Звал его Кузьма на чай — не идёт; стучал в калитку — «потом, кум, потом». Сперва-то понятно было: горюет человек, не до того ему. А время шло, и затвердело в груди другое, злое: прячется. От долга прячется. Денег пожалел, дружбу разменял. Раз бегает — стало быть, я ему теперь не друг, а заимодавец, и совестно ему не по-доброму, а по-жадному.
А год спустя женился Сашка, Кузьмин сын. И кум — крёстный, родной по кумовству, — на свадьбу не пришёл. Прислал с Олеськой подарок, конверт, а сам не показался. Вот тогда в груди и оборвалось последнее: всё, нет у меня больше кума. Был, да весь вышел.
Расписку ту он, однако, не выбросил. Сунул в кошелёк, в дальний кармашек, и носил год за годом. Не затем, чтоб взыскать, — не взыскал бы, гордость не та. А затем, должно быть, чтоб помнить: был у него друг. Бумажка слежалась, протёрлась на сгибах до дыр, а он всё носил.
***
— Пойдёшь? — спросила Кира как-то вечером.
— Крёстный я. Куда денусь.
— А с Назаром как будешь?
— Никак. Поздороваюсь да отойду к своим.
Кира поставила перед ним чай, села напротив.
— Два старых дурака, — сказала она без зла. — Кумовья. Сорок лет дружбы. А упёрлись, как два барана на узком мосту, и стоите. Деньги — дело наживное, тлен. А вы через них живую дружбу схоронили.
— Не из-за денег, — буркнул он. — А из-за того, что он от меня прятался. Дружбу не долгом меряют, Кира. Он смолчал. Столько лет в сторону глядел. Это горше всякой суммы.
Кира только вздохнула: что с ним, упрямым, поделаешь.
***
А за три дня до свадьбы Олеся пришла опять. Не с пустыми руками — с жестяной коробкой из-под чая.
— Дядь Кузьма, это папа велел тебе передать. Только, говорит, после свадьбы отдай, как распишемся. А я не утерпела, прости.
В коробке были деньги. Не вся сумма, но много — мятые, слежавшиеся бумажки, разномастные, видать, что складывались долго и трудно.
— Он это годами собирал, — сказала Олеся и стала вдруг очень внимательно рассматривать свои ладони. — По сотне откладывал, по полсотне. Зубы себе так и не вставил. Пальто, видел какое? Десятый год носит. Всё — сюда, в коробку. Чтоб тебе вернуть. А подойти не может. Говорит: я у кума последнее взял, жену не уберёг, да ещё и в долгу остался — как ему в глаза-то посмотреть? — И добавила совсем тихо: — Он же тебя любит, дядь Кузьма. Только сказать не умеет. Как и ты.
Сидел он и смотрел на эти мятые сотни, и давние годы вдруг повернулись к нему другим боком.
Не от долга прятался кум. От стыда прятался. От горя. От того, что не сумел — ни Таю сберечь, ни долг вернуть, ни беду свою другу в глаза показать. А он-то, дурья голова, решил — корысть. Столько лет держал друга за мелкого человека, а тот всё это время горбился над жестянкой да складывал по сотне, отказывая себе и в зубах, и в пальто.
Стыдно стало — хоть сквозь землю. Только не куму теперь стыдно. А ему.
***
Назавтра пошёл он на кладбище — к Тае.
Прибрал, что подзаросло, поправил выцветшие цветы в банке. Постоял. С покойницей они хоть и не были близки, а тут вдруг повинился вслух, тихо, как живой живому:
— Прости, Таюшка. Я ж на твоего Назара двенадцать лет камень в сердце держал. Думал — за деньги он от меня бегает. А он, выходит, за тобой горевал да за тем камнем своим горбился. Дурак я, дурак старый.
Вспомнилось, как радовалась-то она их дружбе: оладьями обоих кормила, звала «мои два медведя», грозилась, что состарятся — будут на завалинке рядышком дремать. Над оградкой шумел тополь, ронял первый жёлтый лист. И стало ему ясно, как давно не бывало: годы не вернёшь, а друга, покуда он жив, — ещё можно.
***
В то утро Кира сама повязала ему галстук — руки у него всё не слушались, узел съезжал набок.
— Ты с ним по-доброму, — сказала она, разглаживая узел ладонью. — Не для того сорок лет дружили, чтоб напоследок чужими лечь.
— Там видно будет, — буркнул он. А сам ещё с вечера достал из чулана ту бутыль, обмахнул с неё пыль и сунул в сумку. Стало быть, решил уже. Только себе ещё не признался.
***
Гуляли в столовой при клубе — небогато, да людно и тепло. Пришёл он при галстуке, повёл Олесю под венец, как крёстному и положено, держал её руку крепко, чтоб не дрожала. А сам нет-нет да и косился через зал — туда, где с самого краю, у двери, в том десятилетнем пальто сидел Назар. Один-одинёшенек. Свои гуляют, а он будто чужой на родной дочкиной свадьбе. Тамада кричал «горько», молодые целовались под общий хохот, а кум хлопал со всеми невпопад, на полтакта позже, — как хлопают, когда душа не на месте.
И так стало ему невмоготу, что он не доел, не допил — поднялся и пошёл через весь зал. Сам.
— Ну, здравствуй, кум, — сказал он.
Тот вздрогнул на это слово — «кум», которого так давно не слыхал, — и не нашёл, что ответить, лишь дёрнул губами.
Достал он из кошелька расписку. Ту самую, истёртую, в дырах на сгибах. Развернул, поднёс к его глазам — узнаёшь? — и тут же, при нём, разорвал. Раз, другой, в мелкие клочки. И ссыпал клочки в пустую тарелку.
— Вот и весь твой долг, — сказал он. — А деньги, что Лёся принесла, забери назад. Не возьму ни копейки.
— Как не возьмёшь… — Назар совсем растерялся. — Я ж должен, Кузьма. Сколько лет должен.
— Я ж не от денег бегал, — выдавил он следом, торопясь, будто боялся не успеть. — Я б отдавал, по копейке отдавал. Я от себя бегал, от стыда. Ты мне последнее тогда отдал, а я и Таю не спас, и… — и махнул рукой, не докончив.
— Должен, — согласился Кузьма. — Только не деньги ты мне должен. Ты мне друга должен. Себя должен. Я ж тебя, дурака, столько лет живого хоронил — думал, ты от долга бегаешь. А пришёл бы тогда, сел бы напротив, повинился — я б тебе ещё столько дал, и без всякой бумажки. Деньги — дело наживное. А годы кто нам вернёт?
И тут он вспомнил. Полез в сумку и достал ту бутыль — тёмную, пузатую, в пыли по самое горлышко.
— Узнаёшь? Мы её с тобой когда заложили, настойку эту? Как Олеська в первый класс пошла. Ты сам сказал: «Откупорим на её свадьбу». Ну так вот она, свадьба. Дожили всё-таки.
Кум смотрел на бутыль, на разорванную расписку в тарелке, на дочь в белом — и то, что давило его все эти долгие годы, наконец стронулось с места.
— Чем же я тебе теперь это всё верну, — выговорил он хрипло.
— А ничем, — сказал он и кивнул на молодых. — Пойдут у них дети — крести. Будешь моим внукам крёстным, я твоим. Кумовьями и останемся. Тем и квиты.
Подошла Олеся — в белом, сияющая, — встала между ними, обняла обоих за шеи, притянула к себе: «Ну вот. Теперь по-настоящему свадьба». И засмеялась, и заплакала разом — как мать её когда-то умела. И весь зал, не зная их давней беды, захлопал — решили, просто крёстный с отцом невесты обнялись, как оно на свадьбах и водится.
***
Домой в ту ночь они шли вдвоём — старой дорогой, мимо своих заборов, что и теперь стоят бок о бок. Жестянку из-под денег нёс Назар: Кузьма так и не взял ни рубля. И говорил кум, говорил без умолку, будто прорвало после стольких немых лет, — про Таю, про то, как тяжко было одному, как складывал он те сотни и боялся помереть, не успев, и остаться в памяти друга жадным должником. А слушавший только головой качал: это ж сколько дури в двух упрямых стариках и сколько годов на неё ухлопали.
У калиток постояли, как когда-то. Два седых дурака у двух заборов, и ни тому, ни другому не хотелось первым уходить к себе, — будто наверстать спешили те тихие вечера на завалинке, что по глупости просвистели врозь.
— Ну, бывай, кум. Завтра заходи — баню затопим. Сто лет вдвоём не парились. Веник тебе запарю дубовый, как ты любишь.
— Зайду, — сказал Назар. И поднял на него глаза — прямо, не отводя, как глядят только свои.
