Мои соседи сейчас и год назад — словно жители разных планет. Те, кто раньше разговаривал со мной через губу и проходил мимо, не замечая, теперь буквально медом истекают при виде меня.
Мы переехали в этот дом в самом начале моего декрета. Уже тогда было известно, что после него я выйду работать в местную поликлинику терапевтом — тамошний врач согласилась погодить с пенсией, пока я досижу декрет и определю ребёнка в садик.
Муж часто уезжает в командировки, родители — и мои, и мужа — живут далеко. С ребёнком приходилось крутиться самой. И без помощи было тяжело — даже простая прогулка превращалась в настоящее испытание.
Лифт у нас частенько ломался. Помню, как в морозный февральский день я стояла с коляской на четвёртом этаже и думала: «Ну что ж, пора спускаться…» Спустить коляску с ребёнком вниз, потом поднять обратно — задача не из лёгких.
В подъезде оставлять коляску боялась: там жили коты, да и места толком не было. А если бы и было — я бы не рискнула: негигиенично это всё.
Соседи относились ко мне предвзято с самого начала. У меня мама русская, а папа грузин, поэтому внешность у меня не совсем славянская. И местные бабушки не стеснялись это комментировать:
— Понаехала тут из своего аула, — шипела одна из них, увидев меня с коляской. — Ещё и нарожала…
Было ли обидно? Первое время — до слёз. Потом как‑то привыкла, научилась пропускать мимо ушей.
Несколько раз я просила помощи:
— Простите, не могли бы вы помочь поднять коляску? — обратилась я к соседу‑мужчине, который курил у подъезда.
Он лишь буркнул:
— Некогда мне, — и отвернулся.
Просила соседку придержать дверь:
— Будьте добры, задержите на секунду…
Она сделала вид, что не слышит, и ускорила шаг.
Но были и те, кто помогал. Удивительно, но чаще всего это были дети. Подростки‑мальчишки несколько раз заносили коляску на этаж, а младшие ребятишки охотно придерживали дверь.
— Спасибо, — говорила я, улыбаясь. — Ты настоящий рыцарь!
— Да ладно, — краснел мальчишка. — Это ж несложно.
Наверное, если бы не такая помощь, пусть и нечастая, я бы совсем разочаровалась в людях. Но обошлось — сложный период мы пережили.
Всё изменилось, когда я вышла на работу и некоторые мои соседи попали ко мне на приём. Надо было видеть их лица — это дорогого стоило.
Сначала я просто не узнавала их: те, кто раньше проходил мимо, теперь улыбались, здоровались, интересовались, как дела.
— Здравствуйте, милая! — защебетала та самая бабушка, что раньше называла меня «понаехавшей». — Как ребёночек ваш? Здоровый?
Я лишь кивала, стараясь скрыть удивление.
Потом начались визиты с угощениями:
— Доченька, ты глянь меня, а, — умоляюще говорила другая соседка, протягивая коробку шоколадных конфет. — Давление что‑то шалит, померить бы… И сказать, что делать.
— А я вот блины напекла, — улыбалась третья, протягивая тарелку. — Посмотри, пожалуйста, диагноз другого терапевта. Что‑то мне он не внушает доверия…
Однажды мужчина из третьего подъезда принёс банку кофе:
— Доктор, будь добра, расшифруй мне рецепт. А то я ничего не понимаю в этих каракулях.
Я смотрела на них и думала: «Где же вы были раньше? Почему сразу нельзя было быть такими?»
Теперь мне и дверь придержат, и пакеты донести помогут, и здоровьем поинтересуются. Чудо, а не люди.
Но я не держу зла. Конечно, в глубине души теплилось какое‑то злорадство — особенно когда вспоминались прежние дни. Однако моя работа не предусматривает халатности и личных эмоций. Я лечу всех одинаково — и тех, кто когда‑то отворачивался, и тех, кто помогал.
Однажды, спускаясь по лестнице с коляской (лифт снова не работал), я увидела, как сосед‑мужчина, который раньше игнорировал мои просьбы, теперь сам подошёл:
— Давайте помогу, — сказал он, берясь за ручку коляски. — Тяжело же вам, наверное, одной.
Я кивнула, не зная, что ответить.
— Спасибо, — наконец произнесла я.
Он улыбнулся:
— Да не за что. Мы же соседи, верно?
Может, это начало чего‑то нового? Или просто очередной этап, который пройдёт, когда я сменю место работы? Пока не знаю. Но в одном я уверена: доброта и человечность не должны зависеть от того, чем ты можешь быть полезен другим.
