Снежный вихрь кружил над новогодней ярмаркой, разноцветные гирлянды подмигивали сквозь падающие хлопья, а воздух был пропитан запахом глинтвейна и хвои. Я шла рядом с Надей, вдыхая этот волшебный аромат праздника, и даже не подозревала, что этот вечер навсегда изменит моё отношение к подруге.
Раньше я доверяла Наде безоговорочно — как самой себе. От себя-то подлости не ждёшь, верно? Теперь же я понимаю: возможно, она всегда была такой, просто я не замечала — или не хотела замечать.
— Смотри, какие чудесные серьги! — Надя вдруг остановилась у прилавка, где продавались самодельные украшения. — Смотри, какие красивые серьги. Всего две тысячи рублей!
Я улыбнулась:
— Возьми, они тебе очень пойдут.
Мы подошли ближе. Вокруг было шумно и людно: мастера расхваливали свои изделия, дети смеялись, кто-то торговался. Я накупила сувениров на память, а Надя долго присматривалась, пока наконец не выбрала те самые серьги.
Она протянула продавщице пятитысячную купюру, забрала украшение и стала ждать сдачу. Та, занятая настырной покупательницей, которая задавала вопросы прямо под руку, торопливо отсчитывала деньги.
Наконец подруга получила сдачу и резко потянула меня прочь от прилавка.
— Пойдём, пойдём скорее! — шепнула она, почти таща меня за руку.
— Что случилось? — удивилась я.
Надя лишь загадочно улыбнулась и увлекла меня за ряды торговых палаток. Там она снова вытащила деньги, пересчитала и торжествующе объявила:
— Прикинь, она мне сдачи дала больше! Видимо, сотки и пятихатки перепутала! Получается, я эту цацку почти бесплатно получила! — она рассмеялась, веером раскрывая купюры.
У меня внутри всё похолодело.
— Надя, но это же ошибка… Надо вернуть, — тихо сказала я.
— Моя какая печаль, что она считать не умеет? — пожала плечами подруга. — Надо было сначала сдачу отсчитать, а потом уже отвлекаться на других клиентов.
Её слова прозвучали так буднично, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Но во мне что-то надломилось.
— Это не просто ошибка, это… воровство, — голос дрогнул. — Верни деньги. Пожалуйста.
— Да ты что, с ума сошла? — Надя нахмурилась. — Я что, дура, отказываться от халявы?
— Тогда я сама верну, — я решительно забрала сдачу у подруги и развернулась к прилавку.
— Ну и иди! Дура! — бросила она мне вслед.
Я не стала спорить. Подошла к продавщице, объяснила ситуацию, отдала лишние деньги. Та растерянно пересчитала деньги, сверилась с записями и вдруг крепко сжала мою руку:
— Спасибо вам… Вы даже не представляете, как это важно.
Мне было стыдно — словно я сама была причастна к этой мелкой, но такой гадкой подлости.
С тех пор я стараюсь общаться с Надей пореже. Не потому, что она сделала гадость мне — нет, она поступила так с чужим человеком. Но я-то знаю, на что она способна. И теперь, стоит мне вспомнить её торжествующую улыбку в тот день, по спине пробегает неприятный холодок.
Надя до сих пор считает, что я дура. «Есть свои, а есть чужие, — говорит она. — На чужих плевать. Со мной бы она так не поступила».
Может, я и идеалистка. Но после того случая я ей не верю. Совсем.
