Надя вышла замуж в двадцать пять лет, и тогда ей казалось, что самое время, потому что все подруги уже обзавелись семьями, а она всё в девках ходила. С будущим мужем Димой они познакомились на первой её работе.
Всё шло как по маслу: встречались год, потом он сделал предложение в кафе, с кольцом, которое она потом носила не снимая.
Сняли квартиру на северной окраине, копили на ипотеку. Два года копили на первый взнос, а потом решили, что лучше ещё поднакопить, взять квартиру побольше, а то в однушке будет тесно, ну а ребёнок…
Беременность вышла незапланированной, когда Надя только-только получила повышение и собиралась всерьёз вкалывать, чтобы через пару лет стать начальницей отдела. Но тест показал две полоски, она проплакала весь вечер, а потом сказала мужу: «Дима, я всё равно рожу, хочешь ты или нет». Он тогда пожал плечами и сказал: «Ну родим, куда деваться».
Декрет оказался не тем розовым отпуском, который показывают в рекламе подгузников, а сплошным испытанием на прочность. Сын Рома родился беспокойный, орал по ночам, у него были колики, потом аллергия, потом бесконечные простуды. В садик они ходили неделю через три. Про работу можно было забыть, и свободных бабушек у них не было: мама Нади сама работала в поликлинике регистратором и ухаживала за парализованной бабушкой Надежды, а родители Димы жили в другом городе.
Муж сначала вроде помогал: мог после работы разогреть ужин, посидеть с Ромой, пока Надя примет душ. Но чем дальше, тем чаще он задерживался на работе, потом начал ездить в командировки, а на выходные уходил с ноутбуком в другую комнату и просил его не беспокоить.
— Ты понимаешь, — говорил он, когда Надя пыталась завести разговор, — я единственный кормилец в семье, я должен пахать, а ты мне истерики устраиваешь. Ну болеет ребёнок, все через это проходят. Ты сиди дома, занимайся им, а я буду зарабатывать.
И она сидела, и занималась, и из её красивых глаз постепенно уходил блеск, потому что некогда было краситься, некогда было заниматься собой, потому что Рома в три часа ночи орал от температуры, а муж храпел на соседней подушке, даже не просыпаясь.
И так прошло пять лет. Ровно пять лет, пока однажды вечером Рома не уснул пораньше, а Надежда решила залезть в компьютер мужа, чтобы распечатать фотографии на день рождения свекрови. И нашла переписку в рабочем чате, которую Дмитрий по глупости не удалил.
— Ты такая красивая. Очень стараюсь не пялиться на тебя на работе.
— Приезжай завтра в гостиницу, я уже соскучилась.
— Люблю тебя, Ларисочка.
Надя перечитала это раз десять, наверное. Потом залезла в историю звонков, потом и сообщения в телефоне. У Димы телефон был разблокирован, лежал на зарядке. И выяснилось, что служебный роман с какой-то Ларисой из параллельного отдела длится уже почти два года. Два года! Пока она с температурой Ромы сидела, пока она превращалась в тень себя прежней, он развлекался с молоденькой сотрудницей, которая, судя по аватарке, красила волосы в розовый и носила короткие юбки.
Развод был быстрым и каким-то будничным, даже обидным. Она сказала ему: «Я знаю про Ларису», он побледнел и сказал: «Да, так получилось».
Ни мольбы о прощении, ни попыток сохранить семью, ни даже нормальных оправданий. Просто: «Так получилось, Надя, не сошлись характерами». Она ждала, что он хотя бы сделает вид, что приползёт на коленях, а он взял свои вещи и через два дня уже жил в какой-то съёмной квартире в соседнем районе. Делить им было особенно нечего — ипотеку они так и не взяли, машина была старой и битой, из мебели кровать и шкаф.
Надежда вместе с пятилетним Ромой вернулась к матери. И там они ютились в одной комнате, потому что в другой была парализованная бабушка.
Первое время Надя ещё надеялась, что Дима одумается, что это просто кризис, что он соскучится по сыну, что Лариса окажется пустышкой, и он вернётся. А потом от общих знакомых, от девчонок из их бывшего отдела, узнала: Дима съехался с Ларисой, а через полгода они вообще поженились.
Как Надя тогда ревела, до сих пор вспоминать не хочется. Она представила, как Лариса ласкает её мужчину, и её выворачивало наизнанку.
Но время притупило эту боль, да и особо страдать было некогда: Роме нужно было в первый класс, нужна была форма, учебники, дополнительное питание из-за слабого здоровья. И Надя вкалывала: в будни на работе, по вечерам подрабатывала консультантом в интернет-магазине.
Вопрос замужества она для себя решила закрыть. Конечно, мужского внимания она не чуралась — были у неё и мимолётные связи, и свидания на одну ночь, и даже один мужчина, с которым она встречалась почти три месяца, пока он не сказал, что ему пора «двигаться дальше». Она тогда не расстроилась, только пожала плечами и пошла гулять с сыном в парк.
И вот год назад всё изменилось. Она познакомилась с Алексеем в кофейне. Он был привлекательным мужчиной лет тридцати шести, с уверенными манерами и завораживающим баритоном. Он представился: «Алексей, из Москвы, по делам в вашем городе на неделю». Они вышли из кофейни вместе, он попросил номер телефона, и Надежда, сама не зная зачем, продиктовала. Наверное, потому что последний раз, когда мужчина так уверенно с ней заговаривал, было лет десять назад, и этот мужчина потом стал её мужем.
В первый вечер они проговорили по телефону три часа. На второй встретились в кафе и просидели до закрытия. На третий она пошла к нему в гостиницу. Надя сперва думала, что это очередной короткий роман, что он уедет и забудет ее. Но он почти сражу же вернулся, сказав, что срочно нашлась ещё одна командировка.
Они встречались почти каждый день. Гуляли по набережной, он помогал Роме делать домашнее задание по математике и поразил Надю тем, что отнёсся к ребёнку с какой-то серьёзностью, как к маленькому человеку. Он спрашивал мнение Ромы о фильмах, дарил ему настольные игры и однажды сказал: «Твой сын — невероятный парень, ты хорошо его воспитала». У Нади тогда сердце ёкнуло, потому что ни один мужчина не говорил о её сыне с таким теплом.
Подруги на работе заметили, что Надя изменилась. Она стала чаще улыбаться, купила новые джинсы и начала красить ресницы. Ей было тридцать шесть, а она чувствовала себя на восемнадцать. «Ты влюбилась, что ли?» — спросила коллега Зоя.
Надя только покраснела и отмахнулась, но внутри у неё всё пело и плясало. Она стала забывать о бывшем муже, о той боли, о ночах, когда она утыкалась лицом в подушку и кусала её, чтобы не завыть. Теперь она засыпала с телефоном в руке, потому что Алексей присылал ей длинные голосовые сообщения, начитывая стихи. Да, стихи Бродского, которого она терпеть не могла, но именно его голосом вдруг полюбила.
И через полтора месяца, в субботу, когда они лежали в постели и за окном моросил декабрьский дождь, Алексей сказал:
— Надь, мне надо тебе кое-что сказать.
— Говори, — она гладила его плечо и чувствовала, как её переполняет такое огромное чувство, что оно вот-вот разорвёт грудную клетку.
— Я женат.
Надя одернула руку, как от огня. Села на кровати, подтянула колени к подбородку, почувствовала, как холодок ползёт по спине. А он продолжил, глядя в потолок:
— Я в Омске обычно по командировкам, сам я из Москвы. У меня есть жена Ольга и дочь. Девочке шесть лет. Мы поженились, потому что Оля забеременела, я тогда решил, что это правильно. Но, Надь, я к ней ничего не чувствую, вообще ничего. Живём ради ребёнка. А к тебе…
— Заткнись, — сказала Надежда. — Просто заткнись, слышишь? Ты сейчас скажешь, что я особенная, что такой любви у тебя не было. Что она плохая, а я хорошая, и закончишь фразой про то, что мужчина должен нести ответственность, поэтому ты не можешь просто взять и уйти. Я права?
Он промолчал. И этим молчанием сказал всё.
Она вышвырнула его из квартиры. Буквально вышвырнула, толкая в спину, в его дорогущую куртку и крича: «Вон отсюда! И не звони мне больше».
Потом стояла под дверью и выла. Не плакала, а именно выла, как собака, которой переехали лапу. И думала о той, об Ольге, о жене, которая сидит сейчас в Москве и даже не подозревает, что её муж уже полтора месяца спит с другой женщиной. Надежда сама была такой Ольгой, сама не знала, что у мужа есть какая-то Лариса. Как она могла? Как она могла сделаться той, кого ненавидела?
Она заблокировала Алексея везде: в телефоне, в соцсетях, даже в почте на всякий случай. Вернулась на работу, делала вид, что ничего не случилось, хотя внутри всё кровоточило. Зойка спрашивала: «Ты чего такая смурная, любовь, что ли, кончилась?» Надя огрызалась, что не лезь не в своё дело, и зарывалась носом в отчёты. И вроде бы пошло-поехало, неделя прошла, вторая. На третью неделю она начала забывать. Не самого Алексея, нет, его голос она помнила до миллигерц, а вот боль стала тупее. И тут он позвонил с другого номера, голос спокойный, как у диктора на радио: «Надя, не бросай трубку. Я в Омске, приехал на две недели. Давай встретимся, я всё объясню».
Она бросила трубку. Он перезвонил. Она сбросила. Он написал смс: «Я люблю тебя, без тебя сердце не бьётся». Она не ответила. Он написал ещё: «Ты единственная, кто меня понимает». Она мысленно послала его на все четыре стороны. Он написал: «Я перезвоню через час, если ты не хочешь говорить, просто молчи, я всё скажу сам». И он действительно перезвонил через час и сказал:
— Ольга знает, что я приезжаю к тебе.
Надя замерла с телефоном у уха.
— Вот так просто знает?
— Я сказал ей, что полюбил другую. Сказал, что между нами ничего нет, но что я думаю о разводе. Она плакала, конечно, но… Надь, я серьёзно. Я подам на развод, как только решу вопрос с квартирой. Она останется с дочкой, я буду платить алименты и видеться с ребёнком. Я просто хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему.
И Надя, глупая баба, вдруг сказала: «Давай встретимся».
Они встретились в тот же вечер в той же кофейне, где познакомились. Алексей пришёл с цветами, с идиотскими алыми розами. Сказал, что Оля ошибка, что он женился, потому что «так надо», а она — Надежда — его настоящая женщина, его судьба, его всё.
И она поверила. Потому что очень хотела верить. Потому что в тридцать шесть лет с ребёнком, с работой, где платят копейки, так хочется почувствовать себя желанной, особенной, ради которой мужчина готов на всё. Она вцепилась в него, как утопающий в соломинку — всем телом, всей душой, всеми своими несбывшимися надеждами.
Они встретились ещё раз. Потом он уехал в Москву, но они созванивались каждый день, и он говорил, что «процесс запущен», что он уже нашёл адвоката, что «Ольга в курсе и согласна на развод». Надежда сидела на работе и прокручивала в голове их разговоры, и где-то глубоко-глубоко скреблись кошки сомнений, но она их тщательно закармливала сахарными речами. Подруги, те немногие, кому она рассказала, крутили пальцем у виска.
— Ты дура, Надька? — сказала как-то за чашкой кофе её бывшая однокурсница Марина, единственная, кто знал про всё с самого начала. — Ты сама через это прошла. Вспомни, как тебе было больно, когда Лариска твоего мужа уводила. А теперь ты хочешь быть Лариской?
— У меня всё по-другому, — упрямо ответила Надежда. — Он её не любит, он ради дочки терпит. А меня любит.
— Все мужики так говорят, — Марина откусила кусок пирожного. — Все, до одного. Когда хотят получить бабу на стороне, они все жен крокодилами выставляют. А ты такая же, как та Лариска, хочешь чужое стащить.
Надя тогда обиделась и не разговаривала с Мариной неделю, потому что правда глаза колет. Но правда была в том, что она уже не могла остановиться. Алексей приезжал в Омск ещё три раза за полгода, каждый раз они встречались, строили планы, и каждый раз после его отъезда Надежда лежала в пустой постели и чувствовала, как из неё высасывают жизнь. Она стала нервной, начала срываться на Роме, потом плакала и просила у него прощения. Сын — умный мальчик, он спрашивал: «Мам, а дядя Лёша когда приедет?» И она не знала, что ответить, потому что дядя Лёша был женат и у него была дочка в Москве, и он обещал приехать насовсем, но каждый раз оставлял срок: «Ещё полгода, ещё три месяца, ещё дай мне решить вопрос с жильём».
Мать Нади, Валентина Петровна, прознала про любовника дочери и устроила скандал. Это было страшное зрелище: маленькая сухонькая женщина, которая всю жизнь проработала регистратором и недавно похоронила парализованную мать, стояла посреди кухни с ложкой в руке и орала:
— Ты что, с дуба рухнула, дочь? Я тебя одну растила, я на тебя всю жизнь положила, а ты сейчас распутничаешь? Мужика из семьи уводишь? Да как тебе не стыдно, господи! Ты же мать! У тебя сын растёт! Что он о тебе думать будет?
— Мам, ты не лезь, — огрызалась Надя, чувствуя, что сжимается от стыда. — Ты мою жизнь не жила, не тебе судить.
— Он женат! Какая это жизнь? Пойми, дочка, он тебя бросит, как только ты надоешь, а ты останешься у разбитого корыта, с позором!
— Замолчи! — заорала Надя.
Потом долго сидела в своей комнате, обхватив колени, и слушала, как мать плачет на кухне. Рома подошёл, обнял её за плечи: «Мам, не плачь, я тебя люблю». И на душе стало так погано, что хоть в петлю лезь.
Но всё равно от Алексея она не отказывалась. Потому что без него было хуже. Без него она существовала, а с ним жила. С ним она была не усталой тёткой, а женщиной, которую носят на руках, которой читают стихи, ради которой мужчина готов, как он говорил, «свернуть горы». И пусть он не свернул ещё ни одной горы, пусть он до сих пор законно женат и спит с Ольгой в одной постели, потому что «так надо для дочки», пусть он не развёлся и даже не подал заявление, Надежда цеплялась за него, как за спасательный круг.
Она врала себе каждый день: «Он уйдёт, потерпи, он ради тебя всё бросит». Она представляла, как они живут вместе, как он усыновляет Рому, как они гуляют по выходным. Она даже подумывала купить новое постельное бельё, чтобы ему было приятно спать, когда он приедет в следующий раз.
Был скребущий голосок совести, который шептал: «А что чувствует сейчас Ольга? А как она спала прошлой ночью, зная, что её муж любит другую? А плакала ли она, когда он уезжал в очередную командировку?». Надя этот голосок душила на корню, потому что иначе сойти с ума можно. Или признать себя той самой разлучницей.
И вот однажды, в середине ноября, когда за окном уже лежал снег, зазвонил телефон. Высветился номер Алексея. Она взяла трубку и услышала его голос, какой-то счастливо-усталый, как у человека, который наконец-то поднялся на вершину горы.
— Надя, я приехал. Насовсем.
Она выронила ручку.
— Что?
— Я приехал в Омск, — сказал он. — Я развёлся, Надя. Официально. Даже получил свидетельство. Я свободен и хочу быть с тобой.
У Нади задрожали руки. Она выбежала из кабинета, на ходу крикнула Зое, что заболела и уходит домой, и помчалась на такси на железнодорожный вокзал. Слёзы текли по щекам, и она не знала, плачет она от счастья или от страха. Но когда она увидела его — вышедшего из здания вокзала, с двумя чемоданами и синим пакетом из Duty Free, — она забыла всё. Она подбежала к нему, повисла на шее, и он кружил её посреди площади. Редкие прохожие оборачивались и улыбались, думая, наверное, что это встреча влюблённых после долгой разлуки. И это было правдой. Только вот другая женщина, где-то в Москве, сейчас осталась одна.
— Ты правда ушёл от неё? — спросила Надя, когда они уже ехали в такси к ней домой.
— Правда, — он взял её за руку, сжал. — Я сказал: «Оль, я люблю другую, я не могу так жить». Мы развелись. Дочку буду видеть раз в месяц, приезжать в Москву. Всё цивилизованно.
— А она… она знает про меня?
— Знает, — Алексей вздохнул. — Я ей сказал, как тебя зовут и где ты живёшь. Она сказала, что если ты будешь счастлива, то… ну, неважно.
— Что сказала? — Надя чувствовала, как под ложечкой засосало.
— Сказала: «Передай своей Надежде, что на костях счастья не строят, пусть не надеется». Но это она сгоряча, она успокоится.
Надежда хотела спросить, как его дочка пережила развод родителей, не винит ли она отца, но не спросила. Потому что боялась услышать ответ. И так уже тошно.
Дома их ждал сюрприз — мать Надежды, Валентина Петровна, стояла в прихожей как изваяние. Она окинула Алексея презрительным взглядом.
— Так вы, значит, тот самый?
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — Алексей протянул руку, но женщина не подала. — Я понимаю, вы обо мне не самого лучшего мнения…
— А чего мне быть хорошего мнения? — перебила она. — Женатый приезжает, жену бросает с ребёнком, а к моей дочери тащится. Вы бывшему моей дочери не родственник? Тот тоже налево ходил, пока Надя с ребенком сидела.
— Мам, прекрати! — Надя заступилась, но голос дрожал. — Лёша развёлся, он свободен, он любит меня.
— Любит он, — мать сплюнула, что было совершенно не в её стиле, потому что она всегда считала себя культурной женщиной.
— Валентина Петровна, — Алексей побледнел, но сдержался, — я понимаю вашу злость. Но я здесь, чтобы быть с Надей. Я буду заботиться о ней и о Роме. Я никогда её не брошу.
— Ах, не бросишь? — женщина горько усмехнулась. — А жену бросил? Тоже, наверное, много обещал? Все вы так говорите, а потом хвост пистолетом и к следующей юбке.
Надя почувствовала, что сейчас взорвётся. Она схватила Алексея за руку, потащила в свою комнату, захлопнула дверь. Ромка, который всё это время стоял в коридоре в пижаме и тапках, переводил большие глаза с бабушки на маму и обратно. Он ничего не понимал, но чувствовал, что случилось что-то важное и страшное.
Следующие две недели были как в тумане. Алексей снял квартиру рядом с домом Надежды. Он встречал Рому из школы, возился с ним по вечерам, а ночью любил Надю так, что соседи стучали по батареям. Надя ходила счастливая, светилась изнутри, даже Зойка заметила: «О, наладилось у тебя, я рада».
Мать замкнулась, перестала разговаривать с дочерью, только вздыхала многозначительно. Рома принял Алексея настороженно, но без враждебности. Он вообще был спокойным мальчиком, даже слишком спокойным. Надежда иногда думала, что это его обычная реакция на стресс: молчать и наблюдать.
Алексей обещал, что они снимут большую квартиру, что он найдёт работу в Омске, что всё будет хорошо. И Надежда почти поверила. Почти — потому что каждую ночь, просыпаясь от того, что Алексей ворочается и стонет во сне, она думала: «О чём он видит сны? О бывшей жене? О дочери, которая осталась без отца?» И ей становилось так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Но утром она прогоняла эти мысли, потому что теперь была счастлива.
И вот в пятницу вечером, когда они лежали на кровати Алексея в съёмной квартире, смотрели какой-то дурацкий сериал и ели пиццу навынос, зазвонил Надин телефон. Номер был незнакомый.
— Надежда? — спросил женский голос. Тон был такой ровный, что стало страшно.
— Да, слушаю.
— Меня зовут Ольга Ковалёва. Я бывшая жена Алексея.
У Нади перехватило горло. Она посмотрела на Алексея, который в этот момент жевал кусок пиццы, потом резко встала и вышла в коридор, чтобы он не слышал и не видел её лица.
— Слушаю вас, — повторила она тихо.
— Не надо играть в вежливость, — голос Ольги вдруг сорвался, стал резким, злым. — Ты, су.ка, увела мужа из семьи. Из нормальной семьи, где растёт ребёнок, шестилетняя девочка, которая сейчас каждую ночь плачет и спрашивает: «Папа нас совсем бросил? Он нас не любит?»
— Я… я не хотела…
— Заткнись! — закричала Ольга так, что динамик захрипел. — Не хотела она! А кто к женатому в постель прыгнула? Я знаю про тебя всё, я нашла твои страницы в соцсетях, я видела твою рожу, видела твоего сына. Ты мать! Ты что, не понимаешь, что моей дочери сейчас больно? Что она не понимает, куда делся папа? Что она винит себя? А тебе всё равно, ты своё счастье строишь на костях!
Надя прислонилась к стене, ноги её не держали.
— Он тебе врал про меня, я знаю, — продолжала Ольга. — Он врал, что я ему не нужна. Врал, что женился по залёту. Врал, что живёт со мной ради дочки. И ты поверила, потому что хотела поверить. Глупая баба, ты думаешь, ты особенная? Он всем так говорит! Он своей люб.овнице во Владимире то же самое говорил два года назад! И ей, между прочим, тоже развод обещал! Но ты не знала, да? Он тебе это не рассказывал, не рассказывал, что у него в каждом городе по бабе?
У Надежды похолодело внутри.
— Что? Какая любовница во Владимире?
— Ах, не знала? — Ольга засмеялась жутким, надтреснутым смехом. — Не знала, что Алешенька кобель редкостный? Я каждый раз прощала, потому что ребёнок, потому что верила, что он исправится? А он не исправляется, Надежда. Он просто привык, что бабы вешаются на него, потому что он красивый и говорить умеет. А ты очередная. И когда он наиграется, он тебя бросит так же, как бросил меня. Ты думаешь, он к тебе навсегда приехал? Да он через три месяца заскучает и новую найдёт.
— Заткнись, — прошептала Надежда. — Ты врёшь.
— Вру? А давай я тебе скриншоты пришлю его переписки с той, из Владимира? У меня всё сохранено. Пришлёшь мне свой имейл?
В коридор вышел Алексей. Увидел перекошенную Надю с телефоном у уха, и лицо его вытянулось.
— Это кто? — спросил он.
— Твоя бывшая жена, — тихо сказала Надежда. — Оказывается, я не первая. И не вторая. И даже, может быть, не третья.
Алексей побелел.
— Надя, она всё врёт, она специально, чтобы мы поссорились…
— Я ещё в трубке, — раздался голос Ольги. — Я слышу, что он говорит. Ты лжёшь, Алёша. Ты лгал ей, лгал мне, лгал всем. Послушай меня, Надежда. Я не желаю тебе зла. Нет, вру, желаю. Желаю, чтобы ты сдохла в одиночестве. Чтобы твой сын узнал, какая ты дрянь, и вышвырнул тебя из своей жизни. Чтобы ты поняла, что значит, когда из-за тебя плачет ребёнок. Мой ребёнок плачет. Моя дочка, которую ты лишила отца. И я, может быть, когда-нибудь прощу тебя. Но сейчас я хочу, чтобы ты знала: на несчастье моего ребёнка счастья не построишь. Поняла? Тебе счастья не будет. Оно сгниёт, рассыплется. И когда он начнёт тебе изменять, а он начнёт, потому что он без этого не может, ты вспомнишь этот звонок и поймёшь, что ты это заслужила. Ты заслужила каждую слезу, каждую бессонную ночь, каждое предательство. Запомни это. Ты проклятая разлучница.
Ольга бросила трубку.
В коридоре повисла гулкая тишина. За стенкой в соседней квартире играла музыка, а где-то далеко слышался детский смех.
— Надя, — наконец выдавил Алексей. — Она просто злая женщина. Она хочет нас рассорить. Она ревнует, не может смириться, что я люблю тебя.
Надежда посмотрела на мужчину, который ещё полчаса назад казался ей смыслом жизни. И поняла, что Ольга права. Каждое слово было правдой. Про измены, про Владимир, про то, что он всем говорит одно и то же, про то, что она очередная. И на чужих костях счастья не построишь. Она вспомнила свою боль пять лет назад, когда Дима ушёл к Ларисе. Вспомнила, как ревела в ванной, чтобы Рома не слышал. Как ненавидела ту, розоволосую, которая не думала о её ребёнке, о её чувствах. А потом стала точно такой же. Стала тем, кого ненавидела.
— Уходи, — сказала она. — Уходи отсюда.
— Надя…
— Я сказала, убирайся! — она закричала так, что Алексей отшатнулся. — Забери свои чемоданы, свои обещания и катись к своей бывшей жене. Или к той, из Владимира. Или найди себе четвёртую, пятую, шестую. Мне всё равно. Но меня ты больше не увидишь.
Алексей пытался что-то сказать, пытался обнять её, но она оттолкнула его с такой силой, что он ударился плечом о дверной косяк.
— Ты пожалеешь, Надя, — сказал он тихо. — Ты меня любишь.
— Пожалею, — она кивнула. — Буду жалеть каждый день. Но жить с тобой и знать, что из-за меня плачет маленькая девочка, и что ты врёшь мне, и что я разлучница, я не смогу. Я лучше буду одна, чем с таким счастьем, за которое заплачено чужими слезами.
В тот вечер Надежда долго не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок и вспоминала каждое слово Ольги. «На несчастье чужого ребёнка твоего счастья не будет».
Через неделю она удалила все контакты Алексея, сменила номер телефона, заблокировала его во всех соцсетях и попросила маму никому её новый номер не давать. Валентина Петровна, которая узнала о звонке от Ольги, не стала вещать «я же тебе говорила». Она сказала:
— Ты сильная, дочка. Ты смогла остановиться. Горжусь тобой.
Надежда улыбнулась сквозь слёзы, но эта улыбка была горькой, как полынь. Она знала, что ночами ещё долго будет вспоминать голос Алексея, его руки, его обещания. Но она также знала, что больше никогда не станет той, кого ненавидит.
