Андрей появился на свет, когда его матери Валентине уже перевалило за тридцать. Про отца Андрея никто ничего не знал, даже имени, даже приблизительной истории. Валентина обрывала любые расспросы сына ледяным взглядом и фразой «Не твоего ума дело, вырастешь — поймешь». Когда Андрей вырос, так ничего и не понял, потому что мать продолжала молчать, а спрашивать уже язык не поворачивался.
С детства он усвоил одну простую истину: он для мамы единственный мужчина, защитник, опора и смысл жизни. Это знание вошло в его плоть и кровь так глубоко, что отделить его от себя самого уже не представлялось возможным.
Валентина растила сына в жесткой дисциплине, но при этом удушающей любви. Она могла часами жаловаться на усталость, на то, что «вкалывает как лошадь ради него», на то, что у всех мужья рядом, а ей приходится одной тянуть.
В школе, в институте, на первой работе, везде Андрей был нормальным, даже приятным парнем: неконфликтным, спокойным. Девушки к нему тянулись, потому что он не хамил, не пытался доминировать, умел слушать и всегда выглядел надежным. Но как только дело доходило до серьезных отношений, когда появлялась необходимость выбирать между временем с девушкой и временем с матерью, начинались проблемы.
Первая серьезная девушка, Настя, продержалась восемь месяцев. Она была веселой, громкой, любила шумные компании и спонтанные поездки за город. Андрею это нравилось, он чувствовал себя с ней живым, словно кто-то открыл форточку в душной комнате. Но когда Настя впервые осталась ночевать у него дома, мама устроила скандал.
— Ты что, привел какую-то проходимку?! — кричала она утром, стоя в халате, и голос ее дрожал от праведного гнева. — Она мои полотенца трогала! А вдруг она заразу какую принесет?
— Мам, она просто переночевала, — пытался успокоить ее Андрей, чувствуя стыд и раздражение одновременно. — Мы ничего не трогали.
— Переночевала! — Валентина Петровна схватилась за сердце — жест отточенный, привычный, но от этого не менее действенный. — А завтра ты мне скажешь, что она здесь жить будет?! А меня в дом престарелых, да? Я тебе всю жизнь отдала, ночей не досыпала, из-за тебя мужика нормального не встретила, а ты…
Дальше следовал перечень жертв, длинный и детальный, с хронологией и литературными отступлениями. Андрей слушал, и ему становилось так невыносимо паршиво, что он ненавидел себя за то, что посмел привести девушку в дом. Он извинялся, обещал, что больше не повторится.
С Настей они расстались через две недели. Она сказала ему в лицо: «Андрей, у тебя невроз какой-то. Ты взрослый мужик, а мамаша тобой командует как пятиклассником. Выбери уже, с кем ты жить будешь, с ней или со мной». Он обиделся тогда смертельно, потому что ну как можно так о маме? Мать же его вырастила, воспитала, она его любит и переживает. Настя не понимает, что такое настоящая семья.
Каждая следующая девушка уходила по той же схеме, с теми же словами, с тем же приговором. Андрей уже начал привыкать. А Валентина только головой качала и приговаривала:
— Нормальных девушек сейчас нет. Одна шваль вокруг. Им только деньги твои нужны и квартира. Я же тебе добра хочу, а ты не слушаешь.
И Андрей верил. Потому что альтернатива — признать, что мать манипулирует им, что она сознательно разрушает все его попытки построить свою жизнь, что он для нее не сын, а собственность, — эта альтернатива была настолько чудовищной, что мозг отказывался ее принимать.
До тридцати он так и жил: работа, дом, мама, редкие свидания, которые ничем серьезным не заканчивались. Андрей купил собственную квартиру еще в двадцать восемь. Она пылилась без ремонта, потому что — «зачем тебе туда съезжать, я одна умру, ты даже не узнаешь, соседи запах учуют, какой же ты неблагодарный, я для тебя…» — и так далее, до бесконечности.
А потом появилась Оля.
С ней все пошло не по сценарию. Ольга оказалась тихой, домашней девушкой, без амбиций стать королевой вечеринок, без привычки тянуть Андрея по клубам и ресторанам. Она любила читать по вечерам, вязать нелепые пледы, печь шарлотку по бабушкиному рецепту. Андрею показалось — наконец-то, та, которую примет даже мать. Спокойная, домашняя, покладистая. Не хамит, не спорит, не лезет с критикой.
Он ошибся.
В тот момент, когда он на третьем свидании неосторожно обронил фразу «Мама у меня строгая, но справедливая», Оля почему-то не засмеялась, не сказала привычное «все мамы такие», а просто посмотрела на него изучающим взглядом и ответила очень серьезно:
— Я тоже буду строгой, Андрей. Просто предупреждаю.
Он тогда не придал значения этим словам. А зря.
Отношения развивались медленно, осторожно. Ольга не навязывалась, не требовала знакомства с матерью, не обижалась, когда Андрей отменял встречу из-за того, что «мама плохо себя чувствует». Она просто ждала и как будто наблюдала, делала какие-то свои выводы, но молчала. Андрей это спокойствие воспринимал как подарок судьбы: наконец-то женщина, которая не будет устраивать скандалов из-за его матери.
Через восемь месяцев он решил жениться. Проснулся как-то ночью и понял, что если он сейчас не сделает этого, то так и умрет в материнской квартире, старым, злым и одиноким.
Он знал, что если скажет матери до того, как подаст заявление, она размажет эти отношения в лепешку. Он знал это по опыту, по всем предыдущим девушкам, по каждому своему шагу в сторону от материнского сценария. Поэтому впервые в жизни Андрей поступил как предатель. Промолчал, подал заявление в загс, и только потом, с заявлением в руках, привел Ольгу знакомиться.
Валентина встретила их в старом халате, хотя обычно к приходу гостей наводила марафет. Волосы нечесаные, лицо осунувшееся. Весь ее вид говорил: «Я страдаю, смотрите, как мне плохо, и виноваты в этом вы».
— Мам, познакомься, это Оля, моя невеста, — сказал Андрей.
Голос его предательски дрогнул. Валентина переводила взгляд с сына на Олю.
— Невеста? — переспросила она обиженно. — Невеста, говоришь? А меня спросить? Я тебе кто? Чужой человек?
— Валентина Петровна, — мягко начала Ольга, — мы не хотели вас расстраивать. Просто Андрей переживал, боялся, что вы не одобрите.
— А чего мне одобрять-то? — Валентина окинула Ольгу оценивающим взглядом, цепким и недобрым, как у продавщицы, которой подсунули бракованный товар. — Я тебя первый раз вижу. Кто ты, откуда, какого роду-племени? Чем занимаешься? Где работаешь? Квартира есть? Мама-папа кто?
— Мама! — Андрей почувствовал, как уши заливает краской стыда. — Ну зачем ты так?
— А как надо? По-твоему, мне на колени перед ней упасть? — Валентина вдруг заплакала. — Господи, за что мне это наказание? Воспитывала одна, ночей не спала, на себе тащила! И когда ты успел? Ты же каждый вечер дома был! Ты где с ней познакомиться-то успел? В интернете? Боже мой, она тебя в интернете нашла, да? Там же сейчас одни прост.итутки сидят и мошенницы!
— Оля бухгалтер, — сквозь зубы произнес Андрей. — Она работает в нормальной фирме. И она не прост.итутка. Закрой рот.
Последние два слова вырвались сами собой. Он сказал их впервые в жизни — сказал матери «закрой рот». И тут же испугался собственной смелости, потому что Валентина перестала плакать, выпрямилась.
— Ты мне рот закрываешь? — прошептала она. — А ну пошли вон оба! Чтоб я вас тут не видела! И не смей возвращаться, пока эта… пока она с тобой! Выбирай, Андрей: или я, или она!
Ольга молча развернулась и вышла в коридор. Андрей замялся, дернулся было к матери, потом к двери, потом снова к матери. Ольга не оборачиваясь сказала:
— Андрей, идем. Сейчас или никогда.
Он ушел.
Свадьба была тихой, без материнского благословения. Валентина на регистрацию не пришла, но передала Андрею записку: «Ты предал меня, сынок. Не жди больше от меня ни любви, ни помощи. Ты сам выбрал свою судьбу, теперь как хочешь так и выкручивайся». На свадьбе пили за молодых, но Андрей был какой-то дерганый, все время смотрел в телефон. Ольга, накладывая себе салат, спросила его:
— Маме звонишь?
— Она не берет трубку, — ответил он и отвернулся, чтобы не видеть ее глаз.
— Может, не надо было сразу ставить перед фактом? — Ольга положила вилку и посмотрела на мужа очень спокойно, без упрека, как смотрят на больного ребенка, который капризничает, но сам не понимает почему. — Может, лучше было подготовить ее заранее?
— Ага, подготовишь ее заранее! Она бы мне мозг вынесла так, что мы бы с тобой никогда не встретились больше, — сказал Андрей глухо. — Я знаю свою мать, Оля. Она не принимает ничего, что происходит не по ее указке. Я сделал единственно возможный выбор.
— Ты сделал выбор между нами, — поправила его Ольга. — Только не понял этого еще.
Первое время после свадьбы они жили в той самой купленной квартире, которую Андрей наконец-то решил отремонтировать. Ольга взяла ремонт в свои руки. Выбирала обои, плитку, сантехнику, торговалась с рабочими, сама возила на такси стройматериалы.
Валентина, несмотря на свою клятву, появилась на пороге их новой отремонтированной квартиры ровно через три недели после того, как они закончили ремонт. Не позвонив, не предупредив. Просто заявилась, как ни в чем не бывало.
— Ну, сынок, показывай свое гнездышко, — сказала она, окидывая прихожую цепким взглядом, и тут же поджала губы. — Ой, а что это у вас плитка в коридоре такая страшненькая? Небось дешевую взяли, экономите.
— Мам, Оля сама выбирала, и плитка нормальная, — попытался защитить жену Андрей, но уже без огня, как-то вяло.
— Ну-ну, посмотрим, — Валентина прошла на кухню, открыла холодильник, поморщилась. — А есть что? Где суп? Муж должен есть горячее, ты что, не знаешь? А у вас что? Кулебяка какая-то?
Ольга стояла у окна, сложив руки на груди, и молчала. Андрей видел, как напряглись ее скулы, но она не сказала ни слова. Потому что знала: если начнет спорить, будет только хуже. Но это молчание почему-то раздражало Валентину еще больше, чем если бы невестка огрызнулась.
— Немая, что ли? — спросила мать, глядя прямо на Ольгу. — Или слова умного не находишь?
— Нахожу, — ответила Ольга очень тихо. — Но вы не хотите их слышать, Валентина Петровна. Вы хотите скандала. А я не буду портить себе настроение в своем же доме.
— В своем доме! — взвилась мать. — Это Андрея дом! Андрей его купил, Андрей ремонт делал, а ты что принесла? Любишь на готовенькое, да?
— Мам, хватит, — Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ему нужно было остановить эту бойню, но каждое слово прибавляло масла в огонь, и он не знал, как потушить пожар, который разгорался с каждой секундой. — Не надо…
С этого дня визиты Валентины Петровны стали регулярными. Два-три раза в неделю она появлялась на пороге с супом якобы «для любимого сыночка», на самом деле с инспекцией. Проверяла чистоту на кухне, стерильность в ванной, порядок в шкафах. Тыкала пальцем в пыль на полках, оставляла записки с инструкциями: «Ольга, плинтусы в спальне грязные. Когда ты последний раз их мыла?» или «Ольга, твоя стряпня несъедобна. Учись готовить и не позорься».
Оля терпела. Она терпела целый год, пока не забеременела. Андрей тогда обрадовался по-настоящему, впервые после свадьбы расслабившись, подумав, что мать угомонится. Ну какой бабушке не хочется внука? Но Валентина не угомонилась. Наоборот, переключилась с кулинарии на воспитание.
Когда Оля родила, мать явилась в роддом без звонка, прорвалась в палату и с порога заявила:
— Давай сюда ребенка, ты не умеешь его держать. Я рожала, я знаю как.
Ольга, слабая после кесарева, только сжала губы и отвернулась к стене.
Дома стало еще хуже. Валентина Петровна назначила себя главным экспертом по уходу за Егоркой: проверяла температуру воды для купания пальцем — если вода чуть теплее, чем она считала нужным, начинался крик на Ольгу: «Ты что, сварить его хочешь? Бестолочь!» Проверяла смеси на вкус — «Развела как попало, комочки плавают! Ты вообще что-то умеешь?» Проверяла, как Ольга держит ребенка, как укладывает, как подмывает. И все было плохо. Все было неправильно.
— Андрей, — сказала Оля однажды вечером, когда Егор наконец уснул, а Валентина Петровна ушла. — Твоя мать меня просто ненавидит. Ты видишь это?
— Она просто хочет как лучше, — выдавил Андрей. — Она старшее поколение, они воспитывали детей по-другому. Ты не обижайся.
— Не обижайся? — Оля села напротив мужа, и голос у нее дрожал. — Андрей, она меня дурой назвала, сказала, что у меня руки из задницы растут. А ты сидел и молчал. Ты даже рта не открыл.
— А что я должен был сказать? — Андрей почувствовал привычное раздражение поднимается внутри. — Что ты права, а мать нет? И чтобы мы потом два месяца не общались, а она звонила соседям и жаловалась, что я ее бросил? Ты не знаешь мою мать, Оля. Спорить с ней бесполезно. Поэтому легче промолчать.
— Легче тебе, — сказала Ольга тихо. — А мне приходится слушать про свои руки из ж.опы.
Выход Ольги на работу стал последним гвоздем в крышку этого нелепого брака. Андрей и не заметил, как его претензии к жене — не те еда, не та уборка, не то воспитание, вечно чем-то занята — стали его собственными, не материными. Он сам начал повторять мамины фразы, сам цеплялся к Оле по пустякам, сам проверял, помыла ли она посуду после ужина, и делал замечания, когда тарелка стояла в раковине до утра.
— Оля, ну сколько можно? — говорил он. — Я понимаю, ты работаешь, но мама же правильно говорит — муж должен приходить в чистый дом и есть горячий ужин. А у нас что? Пельмени из морозилки?
— Андрей, — отвечала Ольга, — в холодильнике есть котлеты. Они вчерашние, но их можно разогреть. Ты умеешь пользоваться микроволновкой?
— Я не хочу разогревать! Я хочу нормальную еду! — злился он, и в этом гневе уже не было ничего своего — это была мать, говорившая его голосом, мать, вцепившаяся в его сознание мертвой хваткой. — Ты вообще домом занимаешься? Егор постоянно в телефоне сидит, а ты не видишь! Я же сказал не давать ему телефон, а ты даешь! Ты меня вообще слушаешь?
Егору в тот момент было два года. Он не сидел в телефоне, он просто иногда смотрел по нему мультики, пока Ольга мыла посуду или готовила.
Ссора, которая поставила точку, случилась из-за немытого пола. Ольга вернулась с работы, хотела помыть, но Егор уронил на себя чашку с молоком, она переодевала ребенка, стирала, успокаивала, а пол так и остался невымытым. В девять вечера заявилась Валентина, и, разумеется, не с пустыми руками, а с кастрюлей манной каши, «потому что внук слишком худой, Ольга его не кормит».
Оля открыла дверь в халате, с мокрыми после душа волосами, и Валентина Петровна сразу увидела:
— Пол почему грязный? Вы что, в свинарнике живете? Ребенок по грязному полу ходит! Андрей! Ты где? Посмотри на свою драгоценную жену!
— Мам, пол чистый, просто молоко пролили, я сейчас вытру, — устало сказала Оля, но Валентина Петровна уже вошла в раж.
— Иди уже, я сама вытру.
Она схватила швабру и начала демонстративно возить по полу, приговаривая:
— Господи, за какие грехи мне такая невестка? Андрей, ты почему женился на этой?
Андрей вышел из спальни, взъерошенный, злой и увидел мать со шваброй, жену, замершую у стены с мокрыми волосами, игрушки по всей комнате, сына у телевизора.
— Оль, ну реально, — сказал он. — Ты не могла пол помыть? У тебя выходной, ты целый дома была. Что ты делала? Я тебя не понимаю.
— Ты прав, — вдруг очень спокойно сказала Ольга. — Ты меня не понимаешь. И никогда не понимал.
Она прошла в спальню, оделась. Взяла сумку, ключи, и на все слова Андрея «ты куда, погоди, не дури, сейчас мама уйдет, поговорим» отвечала одно:
— Я ухожу к родителям. Заберу завтра вещи, когда ты будешь на работе.
Валентина Петровна, услышав это, отложила швабру, выпрямилась и с плохо скрываемой радостью произнесла:
— Ну и правильно, пусть идет. Андрей, не останавливай. Найдешь себе получше. Егор с нами останется?
— Егор мой сын, Валентина Петровна, — обернулась Ольга. — И я его никому не оставлю.
— Ой, да кому ты нужна с ребенком-то? — засмеялась мать. — Кто тебя с таким прицепом возьмет?
Андрей стоял в коридоре и молчал. А потом Оля одела ребенка и они ушли. Он не побежал за ней. Он остался на кухне, где мать уже наливала ему кашу в тарелку и приговаривала: «Правильно, сынок. Она тебе не пара. Мы с тобой еще найдем умную, красивую и хозяйственную. А эта пусть идет, нищая, что она тебе принесла? Только ребенка».
Через неделю Андрей вернулся к матери и жил там, в своей старой комнате, как в детстве. Брак, просуществовавший три с половиной года, перестал существовать.
Валентина накрыла в день развода праздничный стол — с салатом оливье, селедкой под шубой, заливным языком и тортом. Сказала тост:
— Ну, сынок, с возвращением домой! Не велика беда. Теперь будешь умнее. Мама тебя не обманет, она всегда правду скажет. А эта пусть катится… Еще спасибо скажешь, что я тебя от нее уберегла.
Андрей сидел, ел мамину еду, пил мамин компот и чувствовал, как внутри умирает что-то очень важное. Но он не понимал что именно, и заглушал это чувство работой, встречами с друзьями, редкими свиданиями с сыном, которые мать старалась контролировать («Ты зачем к ним домой едешь? Пусть она сама приводит Егора, чего ты унижаешься?»).
Прошел год, потом второй. Андрей смотрел на мать и понимал — с ужасом, с отвращением, с запоздалым прозрением, — что она разрушила его брак. Не Оля, не он сам.
Она! Целенаправленно, методично, с хирургической точностью отрезала от него жену, как отрезают гнилой кусок мяса. И он позволил ей это сделать. Мало того, он помогал ей. Он сам держал скальпель, сам наносил удары, сам забивал последние гвозди в крышку гроба.
Он тайком пошел к психологу, чтобы мать не узнала, потому что она сказала бы: «Ты что, псих? Тебе не к психологу, тебе бабу нормальную надо». И на сессиях, раз за разом, разматывая этот клубок, состоящий из «мама сказала», «мама обидится», «мама расстроится», «как я могу против мамы», он понял, что никогда не был мужем. Он был сыном. Всегда. И женился не для того, чтобы создать свою семью, а для того, чтобы показать матери, что он «взрослый самостоятельный», но в итоге вернулся обратно, как преданный пес, который не может жить без хозяйского свистка.
Он съехал от матери через полтора года после развода, и это закончилось тем, что Валентина Петровна устроила истерику с сердцем, скорой помощью и фельдшером, который на вызове сказал Андрею: «Сердце у вашей мамы в порядке».
— И ты веришь этому фельдшеру? — кричала мать, когда они остались вдвоем.
— Мам, — сказал Андрей, собирая сумку с вещами, — если ты сейчас схватишься за сердце, я снова вызову скорую. Они отвезут тебя в больницу, и у тебя будет неделя на обследование. Это то, чего ты хочешь?.
— Ты меня бросаешь, — сказала она шепотом. — Ты меня бросаешь ради чего? Ради пустой квартиры? Или ты что, возвращать жену собрался?
— Пока нет, — ответил Андрей, застегивая молнию на сумке. — Но я не знаю, мама. Я ничего не знаю. Я всю жизнь слушал тебя, и что я имею? Сын, который меня почти не знает. Бывшая жена, которая на меня даже не смотрит. Работа, дом, и ты. Знаешь, когда я это проговариваю вслух, мне становится страшно. Потому что это не жизнь. Это какая-то тюрьма.
Он ушел.
Теперь он видел Ольгу раз в неделю, когда забирал Егора гулять. Она передавала ребенка в дверях, сухая, вежливая, абсолютно чужая.
Он следил за ней в соцсетях, как подросток, как маньяк. Каждое утро открывал ее страницу, смотрел на фотографии, где она улыбалась с Егором в парке, с подругами в кафе, одна в новой куртке, с книгой на диване. И однажды увидел мужчину с ней рядом на каком-то корпоративе. Рука на плече, довольные лица. Подпись: «Спасибо за вечер». Андрей перечитал это тридцать раз, потом залез в комментарии: «Оля, какой симпатичный! Это серьезно?» Ольга ответила смайлик-сердечко и «посмотрим».
У него внутри что-то оборвалось. Не ревность, нет. Ревность была бы слишком простым чувством. Это было ощущение, что мир рухнул, а ты стоишь посреди развалин и не понимаешь, как жить дальше, потому что единственное, что тебя держало на плаву — надежда на возвращение.
Он не выдержал. Через три дня после того, как увидел фотографию, он пришел к Оле без звонка, в полдесятого вечера, когда Егор уже должен был быть уложен. Она открыла дверь, и лицо у нее стало неприветливое.
— Андрей, ты чего? Мы договаривались — ты забираешь Егора в субботу.
— Я не за Егором, — сказал он, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я поговорить. Пустишь?
— Не пущу, — ответила Ольга. — Мне не о чем с тобой разговаривать. Ты бывший муж. У нас есть график встреч с ребенком, все остальные вопросы по переписке.
— Оль, пожалуйста, — он услышал, как голос предательски ломается, и ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. — Пять минут. Я у психолога был. Я многое понял. Я… я прощения хочу попросить. Не поэтому, чтобы вернуться — я знаю, что ты с кем-то встречаешься, — а просто так. Просто чтобы ты знала.
Ольга молчала несколько секунд. Потом открыла дверь шире и отошла в сторону.
— Пять минут, Андрей. И не шуми, Егор спит. Да и родители не поймут, почему я тебя пустила.
Она тихо провела его в свою спальню, села в кресло, сложила руки на коленях и ждала.
— Я дурак, — начал он и понял, что заготовленная речь рассыпается. — Я дурак, Оль. Ты не представляешь, какой я дурак. Я все эти два года думал правильно ли поступил? А может, мама была права? А может, мы просто не сошлись характерами? А потом пошел к психологу, и он мне сказал: «Андрей, вы осознаете, что ваша мать абьюзер? Что она манипулировала вами, разрушила вашу самооценку, сделала вас…»
— Андрей, — перебила его Ольга. — Я знаю. Я тебе еще в первый год брака говорила, что у тебя проблемы с матерью. Ты меня тогда послал. Ты сказал, что я завистливая и не умею уважать старших. Ты сказал, что я хочу поссорить тебя с мамой.
— Я знаю, что я тебе говорил. Я был трусом. Мне не хватило смелости сказать матери «нет». Я позволил ей уничтожить мою семью. Нашу семью. Я это понимаю сейчас. Я каждый день просыпаюсь и думаю — как я мог? Как я мог смотреть, как она тебя поливает грязью, и молчать? Как я мог, из-за какого-то немытого пола…
— Из-за пола? — вскинула брови Ольга. — Андрей, ты никогда — слышишь, никогда — меня не защитил. Ни разу. Даже когда твоя мать назвала меня дурой, ты промолчал. Даже когда она сказала, что я прос.титутка, ты промолчал. Ты всегда молчал. Ты не был моим мужем, Андрей. Ты был маминым сыном. И ты не изменился. Ты просто сейчас одинокий и хочешь, чтобы тебя пожалели.
— Не хочу, чтобы пожалели, — сказал он. — Прости. Ты была прекрасной женой. Ты была единственной, кто пытался меня вытащить из этого болота.
Ольга молчала долго. Потом встала, подошла к окну, посмотрела в темноту.
— Я тебя любила, Андрей, — сказала она, не оборачиваясь. — Очень. Я терпела и думала — ну сейчас он поймет, сейчас он скажет маме «хватит», сейчас он встанет на мою сторону. Я ждала, родила Егора и думала — ну теперь-то он точно повзрослеет. Не повзрослел. Тебе важно было, чтобы ужин был горячим, потому что мама сказала, что «муж должен есть горячее». Знаешь, как мне было обидно?
— Знаю, — прошептал он.
— Нет, не знаешь. — Она резко повернулась, и в глазах у нее блеснули слезы. — Я ушла от тебя и полгода рыдала в подушку. А теперь я хочу жить своей жизнью. И у меня есть человек…
— Ты его любишь? — спросил Андрей и понял, что это самый глупый и самый важный вопрос в его жизни.
— Это не твое дело, — ответила Ольга. — Пять минут прошло. Выходи.
Он встал, пошел к двери, но на пороге обернулся и сказал то, что не планировал говорить:
— Я не прекращу пытаться. Я буду ждать, даже если ты выйдешь замуж за этого своего. Я буду ждать, потому что ты лучшее, что было в моей жизни.
Он вышел в подъезд и уже спускался по лестнице, когда сверху раздался голос:
— Андрей!
Он поднял голову. Ольга стояла на площадке, придерживая дверь рукой.
— Егор спрашивает про тебя каждый день, — сказала она. — Я не хочу, чтобы он рос без отца. Если ты правда изменился, ты можешь приходить чаще. Можешь забирать его из сада, можешь водить на кружки. Но это только про ребенка, Андрей. Про нас с тобой…. не сейчас.
Он смотрел на нее снизу вверх и чувствовал, что может задохнуться от внезапной надежды.
— Понимаю, — сказал он. — Спасибо. Я буду приходить. Я буду лучшим отцом, чем был мужем. Это я могу обещать.
— Посмотрим, — сказала Ольга и закрыла дверь.
Андрей вышел на улицу, сел в машину и долго сидел, глядя на освещенные окна бывшей жены. Он знал, что ничего еще не решено, что один разговор не залечит боли, и что мать не исчезнет.
Но может быть — только может быть — это было началом чего-то нового. Не прощения, нет. Просто — шанса. Крошечного, хрупкого, почти нереального, но шанса.
