— Пап, ты пойми, у нас сейчас не получится. Никак не получится. Сёма в школе контрольные, у Лены дедлайн на работе, у меня сам знаешь что. Ты же взрослый человек, справишься.
Фёдор Иванович держал трубку двумя руками, потому что одной было трудно. Левая рука с утра не слушалась, немела от локтя до кончиков пальцев, и он уже боялся об этом думать, старался не думать, но думал всё равно. За окном шёл октябрьский дождь, мелкий и злой, такой, что даже голуби попрятались под карниз.
— Я не прошу приехать навсегда, — сказал он тихо. — На выходные. Или хотя бы Лена пусть заглянет.
— Пап, Лена работает. Ты вообще понимаешь, какая у нас ипотека? Нам не до выходных.
— Понимаю.
— Ну и хорошо. Ты таблетки принимаешь?
— Принимаю.
— Ну вот. Всё нормально тогда.
Но ничего нормального не было. Фёдор Иванович положил телефон на тумбочку, сел на край кровати и долго смотрел в пол. Паркет в спальне был старый, ещё советский, с выбитой планкой у батареи. Он всё собирался починить, да так и не собрался. Ирина при жизни ругалась на эту планку, спотыкалась. Теперь некому ругаться.
Ирина ушла семь лет назад, в феврале, тихо, во сне. Врачи сказали, что сердце. Он тогда три дня не мог говорить нормально, только кивал и подписывал бумаги, которые ему подсовывали, и ел то, что приносили соседки. Валентина с третьего этажа принесла кастрюлю борща, Зинаида с пятого, суховатая и деловитая, организовала всё остальное. Сын Игорь приехал, постоял, уехал. Лена не приехала вовсе, сослалась на что-то.
Фёдор Иванович тогда не обиделся. Решил: молодые, заняты, у них своя жизнь. Сам же учил Игоря быть самостоятельным, не ныть, не цепляться за родителей. Вот и вырастил самостоятельного.
Ему было семьдесят три года. Сорок один год на заводе, из них двадцать два мастером цеха. Пенсия хорошая, по меркам района приличная. Квартира трёхкомнатная на Садовой улице, дача в Берёзовке, машина в гараже, старенькая «Нива», но живая. На книжке лежало то, что он откладывал всю жизнь, потихоньку, рублик к рублику. Не миллионы, конечно, но и не ничто.
Всё это, он понимал, сын считал уже своим. Не вслух, конечно. Вслух Игорь говорил правильные слова. Но Фёдор Иванович прожил семьдесят три года и умел читать между строк. Умел замечать, как Игорь оглядывает квартиру с оценивающим прищуром, как Лена однажды, думая, что он не слышит, сказала в коридоре: «Ремонт здесь не нужен, всё равно переделывать будем». Когда будем. Зачем будем. Это было понятно без объяснений.
Той осенью, когда онемела рука, Фёдор Иванович слёг по-настоящему. Сначала думал, что простуда, потом оказалось, что воспаление лёгких, потом добавилось давление, и две недели он лежал в больнице на Первомайской, в палате на четверых, слушал, как сосед по койке рассказывает внукам по телефону про рыбалку, и думал о том, что ему рассказывать некому.
Игорь позвонил один раз. Спросил, есть ли страховка, нужны ли деньги, и когда Фёдор Иванович сказал, что деньги есть, разговор как-то сам собой закончился. Лена не позвонила вовсе.
Зинаида с пятого этажа приходила дважды. Принесла мандарины и журнал «Здоровье», старый, за прошлый год. Сидела полчаса, рассказывала про свою невестку, которая «та ещё штучка, уж я вам скажу». Фёдор Иванович слушал, кивал и думал: вот ведь как получается. Чужая женщина пришла, а сын нет.
Выписали его в ноябре. Он вернулся домой, в трёхкомнатную квартиру, которая казалась огромной и холодной, как вокзал. Включил телевизор, чтобы не было так тихо. Поставил чайник. Сел на кухне и понял, что не знает, чем заниматься дальше.
Есть не хотелось. Готовить было лень и тяжело. Он несколько дней питался тем, что привезла Зинаида, потом стал покупать готовое в магазине напротив, котлеты в пластиковых лоточках, гречка быстрого приготовления. Всё это было невкусно, но он ел.
По ночам было хуже всего. Квартира скрипела, как живая. Трубы грели батареи и булькали. В углу спальни, где Ирина держала своё кресло с вязанием, теперь стояла пустота, и от этой пустоты было физически неуютно, как от сквозняка.
Однажды утром, в начале декабря, он сидел на кухне с остывшим чаем и думал. Думал долго и без привычки к такому роду мыслей, потому что всю жизнь думал о конкретном: о плане цеха, о запасных частях, о том, успеют ли закончить смену. А сейчас думал о том, как жить дальше.
Идея пришла неожиданно. Он и сам потом не мог сказать, откуда она взялась. Может, из разговора с соседкой Валентиной, которая рассказывала про племянницу, работавшую в детдоме. Может, из телевизора. Может, просто из той самой тишины, из которой иногда рождается то, что давно зрело где-то внутри.
Он позвонил Валентине.
— Валь, ты говорила, племянница твоя в детском доме работает?
— Работала. Уже нет, она теперь в школе. А что?
— Да вот думаю. Может, кто знает, где студентки из детдомовских на квартиру ищут?
Валентина помолчала.
— Фёдор Иванович, вы что задумали?
— Пустить кого-нибудь жить. У меня три комнаты, одна стоит пустая. Пусть живёт, помогает по хозяйству. Мне не надо денег за комнату.
— Так это же риск. Чужой человек в доме.
— Валь, я сорок лет на заводе людей видел. Разберусь.
Она помолчала ещё, потом сказала, что позвонит племяннице, та может знать, через каких людей это делается. Через неделю позвонила обратно и продиктовала номер социального работника из местного центра помощи выпускникам детских домов.
Фёдор Иванович позвонил. Его долго переспрашивали, уточняли, объясняли условия. Он терпеливо отвечал. Через месяц к нему пришла девушка.
Звали её Аня. Анна Сергеевна Крылова, двадцать лет, студентка второго курса педагогического колледжа, специальность «воспитатель дошкольного учреждения». Из детского дома в Смоленске, жила последний год в общежитии колледжа, но в общежитии было тесно, по пять человек в комнате, и она не высыпалась, не могла учиться нормально.
Она стояла в дверях в синей куртке с потёртыми рукавами и смотрела на Фёдора Ивановича вежливо и немного настороженно. Небольшого роста, русоволосая, с тихим лицом. Не красавица, но хорошая. Что-то в ней было такое, что Фёдор Иванович сразу почувствовал: не пропащая. Серьёзная.
— Проходи, — сказал он. — Чай будешь?
— Спасибо, буду.
Они сидели на кухне и пили чай. Он рассказал про комнату, про то, что от неё нужно: убираться, иногда готовить, ходить в магазин, если он сам не может. Она слушала внимательно, не перебивала.
— Я понимаю, — сказала она наконец. — Мне это подходит. Я аккуратная, не шумная. Гостей не вожу.
— Хорошо.
— А вы не будете… ну, я просто хочу уточнить. Вы не будете потом говорить, что я вам что-то должна? Сверх того, что договоримся?
Фёдор Иванович посмотрел на неё внимательно. Вопрос был не грубый, а честный. Детдомовский вопрос, понял он. Человек, которого жизнь научила уточнять условия заранее, потому что потом могут передвинуть ворота.
— Не буду, — сказал он просто. — Слово.
Она переехала через четыре дня. Привезла два больших пакета и рюкзак. Фёдор Иванович помог донести от лифта, хотя она отказывалась. Комната у неё получилась небольшая, бывший кабинет, с окном во двор и старым письменным столом. Она поставила на стол фотографию, маленькую, в простой рамке, и Фёдор Иванович не спросил, кто там, потому что понял, что не надо спрашивать.
Первые две недели они жили рядом, но как-то параллельно. Она уходила в колледж рано, возвращалась в пять, убиралась, готовила ужин на двоих, ела молча, потом шла к себе учиться. Он привыкал к тому, что в квартире есть ещё один человек. К звукам. К тому, что на кухне пахнет едой, настоящей едой, а не разогретыми котлетами из магазина.
Она готовила просто, но вкусно. Картошка с мясом, суп с фрикадельками, творожная запеканка по субботам. Однажды испекла пирог с яблоками, и Фёдор Иванович, откусив кусок, почувствовал что-то странное в груди. Потом сообразил: это вкус детства. Мать пекла такой же пирог, в их маленьком доме в Калуге, и он приходил из школы, и этот запах встречал его в сенях.
— Аня, — сказал он, — где ты научилась так печь?
— В детдоме был кружок. Тётя Нина вела, повариха. Она говорила: девочка должна уметь кормить дом.
— Умная тётя Нина.
— Умная. — Аня улыбнулась, и это была первая настоящая улыбка за две недели. Не вежливая, а живая.
Потом разговорились. Не сразу и не обо всём, но постепенно. Он рассказывал про завод, она слушала. Она рассказывала про колледж, он слушал. Он спросил однажды, есть ли у неё парень. Она покраснела немного и сказала, что был, но разошлись. Он не стал углубляться.
Она спросила однажды, кивнув на фотографию в рамке на комоде в гостиной, кто это. Он сказал: жена, Ирина Николаевна. Аня сказала: красивая. Он кивнул. Он и сам думал, что красивая, но уже давно не говорил об этом вслух. Приятно было сказать.
Зинаида с пятого этажа встретила его в лифте и спросила напрямую:
— Говорят, вы девчонку какую-то пустили жить?
— Студентку. Из детдома.
— И не боитесь?
— Нет.
— Зря. Они хитрые, детдомовские. Обведёт вокруг пальца и глазом не моргнёт.
Фёдор Иванович посмотрел на Зинаиду и сказал:
— Зинаида Петровна, вы добрая женщина. Но иногда молчать полезнее, чем говорить.
Она поджала губы, вышла на своём этаже, не попрощавшись. Он не пожалел о сказанном.
Игорю он про Аню не рассказывал первые два месяца. Не из секретности, просто не было подходящего момента. Игорь звонил редко, разговоры были короткие. «Как здоровье». «Нормально». «Ну и хорошо». Всё.
Потом всё же рассказал. В январе, когда Игорь позвонил поздравить с прошедшим Новым годом, запоздало, третьего числа.
— Пап, а у тебя там что, кто-то живёт?
— Студентка. Помогает по хозяйству.
Пауза на том конце была говорящая.
— Это ещё зачем?
— Мне удобно. Она тоже не в обиде.
— Пап, ты хоть понимаешь, что это риск? Чужой человек в квартире, где вещи, документы, деньги…
— Игорь, — перебил Фёдор Иванович. — Ты три месяца не заезжал. Ни разу. Мне было плохо осенью, ты помнишь? Я лежал в больнице?
— Помню. Но у нас…
— Знаю. Ипотека и Сёма. Я помню. Всё нормально, сынок. Не беспокойся.
Игорь помолчал, потом сказал что-то про то, что надо как-нибудь заехать. Не заехал. Фёдор Иванович положил трубку и долго сидел, глядя в темноту за окном. Потом услышал, как на кухне Аня ставит чайник, и это почему-то успокоило.
К весне они уже жили как настоящие домашние. Не семья, но что-то похожее на семью. По утрам она варила кашу, он читал газету. Она ругала его за то, что он не надевает шапку. Он ругал её за то, что она берёт слишком мало денег в магазин и экономит на себе. Она отмахивалась. Он совал в карман её куртки лишнюю сотню. Она находила и возвращала. Он снова совал.
В марте она помогла ему разобрать гараж. Целый день таскали старые ящики, сортировали инструменты. Он рассказывал, для чего каждый. Она слушала с искренним интересом, задавала вопросы, которые его удивляли, потому что были точные. Умная девчонка, думал он. Очень умная.
— Аня, — спросил он тогда, в гараже, когда они сидели на ящиках и пили термосный чай. — Ты педагогом хочешь работать? По-настоящему, не потому что так получилось?
Она задумалась. По-настоящему задумалась, не для вида.
— По-настоящему, — сказала она наконец. — Я в детдоме любила с малышами возиться. Там были такие крохи, года по три. Воспитательница уходила, а они ко мне липли. Мне нравилось придумывать им игры. Казалось, что это… что это важно. Что я им нужна.
— Важно, — согласился он. — Очень важно.
Они помолчали. Потом он сказал:
— Я всегда хотел дочку.
Она посмотрела на него, и он испугался, что сказал лишнее. Но она не отвела взгляд и не засмеялась. Только кивнула тихо.
— Я знаю, — сказала она. И он не понял, что именно она знает. Но почему-то это было правильным ответом.
Лето прошло хорошо. Он возил её на дачу в Берёзовке, показывал, как устроено хозяйство. Она оказалась не городской белоручкой, умела и грядки пропалывать, и варенье варить. Клубничное варенье вышло у неё такое, что он съел полбанки за два дня и смотрел на вторую банку с сожалением.
— Ты замуж-то когда собираешься? — спросил он её в июле, на даче, когда они вместе сидели на крыльце после ужина, смотрели, как садится солнце за берёзами.
— Успею ещё.
— Не затягивай. Молодость не ждёт.
— Это вы мне говорите?
— Это я тебе говорю.
Она засмеялась. Смеялась редко, но когда смеялась, было хорошо. Как-то всё сразу становилось на место.
— Фёдор Иванович, — сказала она, отсмеявшись, — а вы не одинокий человек. Вы только думаете, что одинокий.
Он не ответил. Но подумал об этом потом, уже в кровати, долго. И решил, что она, пожалуй, права. Или почти права. Что-то в нём изменилось за эти месяцы. Что-то затихло, что болело раньше постоянно, как больной зуб, к которому привык и перестал замечать.
Осенью второго года, в сентябре, он упал в гараже. Просто поскользнулся на мокром полу, неловко, по-стариковски, и упал так, что ударился о верстак. Боль была такая, что темнота пошла перед глазами. Пролежал на полу минут десять, пока не смог подняться. Кое-как добрался до машины, сел на сиденье, позвонил Ане.
— Аня, я упал в гараже. Ничего, встал уже. Но ребро, кажется.
Она примчалась через двадцать минут. На автобусе, с остановки, почти бегом. Он потом спрашивал, как она так быстро. Сказала: просто бежала.
В скорой сказали: три ребра, одно со смещением. Положили в больницу. А в больнице, на второй день, пока он лежал и смотрел в потолок и думал, что вот теперь точно конец самостоятельной жизни, у него прихватило сердце. Не сильно, врачи сказали «лёгкий инфаркт», но он-то знал, что лёгких инфарктов не бывает, это просто так говорят, чтобы не пугать.
Игорю позвонила Аня. Сама, без его просьбы. Он потом спрашивал, зачем она позвонила, если он сам не просил. Она сказала:
— Он ваш отец. Он имеет право знать.
Игорь приехал на четвёртый день. Один, без Лены. Постоял у кровати минут двадцать, поговорил ни о чём. Спросил про страховку ещё раз. Про лечение не спросил. Про деньги на лечение не предложил. Уехал. Больше не появлялся.
Аня приходила каждый день. Утром, до занятий, и вечером, после. Приносила еду, которую готовила дома, потому что больничная еда была такая, что он её почти не ел. Читала ему вслух, когда он не мог сам, потому что давление скакало и буквы двоились. Разговаривала с врачами, записывала, что говорят, объясняла ему потом на понятном языке, потому что медицинские слова он не всегда улавливал сразу.
Однажды она пришла усталая, с тёмными кругами под глазами, и он понял, что она не высыпается. Сказал:
— Аня, ты учись. Не езди каждый день. Я в порядке.
— Вы не в порядке, — сказала она спокойно. — И я езжу. Это не обсуждается.
— Сдерзила, — буркнул он, но без злости.
— Научилась у кого-то.
Он отвернулся, чтобы она не увидела лицо. Потому что лицо его было некстати.
В начале ноября она взяла академический отпуск. Он узнал об этом случайно, от социального работника, которая позвонила уточнить что-то насчёт его документов и между делом упомянула. Когда Аня пришла вечером, он спросил напрямую:
— Ты взяла академку?
Она поставила на тумбочку контейнер с супом и ответила не сразу.
— Взяла.
— Зачем?
— Потому что вам нужна помощь. После выписки. Вы же не сможете сами всё.
— Аня, это твой год. Твоя учёба. Ты понимаешь, что теряешь?
— Я понимаю, что выиграю, — сказала она ровно. — Год можно наверстать. Некоторые вещи нельзя.
Он помолчал. Потом сказал:
— Тебя никто этому не учил. Откуда ты знаешь, что так надо?
Она пожала плечами.
— Я не знаю, что так надо. Я знаю, что я так хочу.
Он её не переубеждал. Потому что, честно говоря, был рад. И потому что стыдился этой радости, и потому что понимал, что она права, что он не справится сам, и это понимание было горьким, как та микстура, которую ему давали трижды в день.
Его выписали в декабре. Везла его Аня, на такси, потому что сам он за руль не мог. Дома было чисто, натоплено. На кухне стоял суп. В гостиной, на комоде рядом с фотографией Ирины, стоял маленький горшок с фиалкой, новый, которого раньше не было.
— Это что? — спросил он, кивнув на фиалку.
— Купила. Чтобы живое что-то было.
Он ничего не сказал. Разделся, прошёл в комнату, лёг на кровать и уставился в потолок. Лежал долго. Потом позвал:
— Аня.
Она заглянула в дверь.
— Принеси чаю, если не трудно.
— Не трудно.
Она ушла на кухню. Он слышал, как звенит посуда, как льётся вода, как открывается и закрывается холодильник. Все эти звуки, такие обычные, такие домашние, наполняли квартиру как-то по-особенному. Как тогда, в детстве, когда мать была на кухне и можно было не беспокоиться, что ты один.
— Аня, — сказал он, когда она принесла чай и собралась уйти. — Подожди.
Она остановилась.
— Я хочу сказать кое-что. Ты не обязана была брать академку. Ты не обязана была приходить каждый день. Ты не обязана вообще ничего, понимаешь? Всё, что ты делаешь, это сверх всего. Сверх нашего договора, сверх того, что должна. И я не знаю, как это называется правильно. Но я… — он запнулся, потому что не привык говорить такие вещи. Сорок лет на заводе не располагают к таким разговорам. — Я тебе очень благодарен. И рад, что ты здесь.
Она смотрела на него серьёзно, без улыбки. Потом сказала:
— Вы первый взрослый человек, которому я нужна. По-настоящему нужна. Вы понимаете, что это такое, когда тебе двадцать лет, и ты всю жизнь была никому особо не нужна?
Он понял. Он очень хорошо понял, хотя и с другой стороны.
— Дочка, — сказал он тихо. Это слово само собой вышло. Первый раз.
Она не ответила. Только кивнула и вышла из комнаты, быстро, чтобы он не увидел её лицо. Но он всё равно увидел.
Зима прошла медленно и трудно. Он восстанавливался долго, злился на своё тело, злился на таблетки, которых стало много, злился на то, что не может сам дойти до магазина. Срывался иногда, говорил резко. Она не обижалась, или обижалась, но не показывала. Уходила к себе, через час возвращалась как ни в чём не бывало.
Один раз он накричал на неё из-за соли. Глупость полная, суп пересолила или он так решил, и понёс что-то такое, чего не следовало. Она ушла к себе. Он потом сидел на кухне и чувствовал себя последним дураком. Пошёл, постучал в дверь.
— Аня, прости. Я не должен был так.
Долгая пауза. Потом дверь открылась.
— Ладно, — сказала она. — Но суп нормальный был.
— Нормальный, — согласился он. — Хороший суп.
— То-то.
К февралю он уже выходил на прогулки. Сначала до лавочки во дворе, потом дальше. Она иногда ходила с ним, если не была занята. Шли молча большей частью, дышали морозным воздухом, смотрели на деревья. Как-то само собой вышло, что они начали разговаривать по-настоящему, о вещах, которые раньше не затрагивали.
Она рассказала ему о детдоме. Не всё, выборочно, но он понял многое между строк. Про воспитательницу, которую любила и которая уволилась. Про девочку Машу, подругу, которая уехала с какими-то дальними родственниками и пропала из жизни. Про то, как поступала в колледж одна, без чьей-либо помощи, заполняла бумаги сама, разбиралась сама, потому что некому было помочь разобраться.
Он слушал и думал о том, что есть люди, которых жизнь сделала крепкими не потому, что их закаляли, а просто потому, что у них не было другого выхода. И что эта крепость не грубая и не злая, а какая-то другая. Тихая.
В марте он позвонил нотариусу.
Не потому что чувствовал близкий конец, нет. Он просто понял, что это правильно. Что это нужно сделать сейчас, пока голова работает ясно, пока он точно знает, чего хочет.
Нотариус пришла на дом. Молодая женщина, деловитая, со стопкой бумаг. Аня в это время ушла в магазин, он попросил её заранее, сказал, что будут гости по делу.
Он продиктовал всё чётко. Квартира, дача, машина, сбережения. Одному лицу. Анне Сергеевне Крыловой, двадцати одного года, паспортные данные такие-то. Нотариус записала, не моргнув, только уточнила детали. Спросила, не хочет ли он оставить часть сыну. Он сказал, что нет. Она кивнула, продолжила оформлять.
Когда всё было подписано и нотариус ушла, он долго сидел в гостиной. Смотрел на фотографию Ирины. Думал, одобрила бы она или нет. Решил, что одобрила бы. Ирина умела видеть людей. Она бы увидела Аню правильно.
Аня вернулась, разобрала сумки, поставила суп греться. Вышла в гостиную:
— Гости уже ушли?
— Ушли.
— Хорошо. Суп через двадцать минут.
Он смотрел, как она уходит обратно на кухню, и думал, что ничего ей не скажет. Не сейчас. Может, никогда не скажет. Незачем. Это её дело знать или не знать. Не в этом суть.
Весной она вернулась в колледж. Академка закончилась, занятия возобновились. Он уже мог сам дойти до магазина, сам приготовить что-то простое. Она по-прежнему жила у него, возвращалась вечером, помогала. Но теперь уже легче, не так напряжённо.
Однажды вечером, в апреле, она пришла и сказала, краснея:
— Фёдор Иванович, я познакомила вас хочу… то есть, я хочу познакомить вас с человеком одним. Если вы не против.
Он поднял глаза от газеты.
— С каким человеком?
— Ну, с… Его зовут Дима. Он из нашего колледжа. Педагог. Он… нормальный.
— Нормальный, — повторил Фёдор Иванович с удовольствием. — Лучшая характеристика.
— Не смейтесь.
— Я не смеюсь. Приводи своего Диму. Посмотрим на нормального.
Дима пришёл в следующую субботу. Высокий, немного смущённый, с букетом, который он почему-то подарил Фёдору Ивановичу, а не Ане. Аня прыснула, Фёдор Иванович взял цветы с невозмутимым видом, поставил в вазу и сказал, что чай сейчас будет.
За чаем Дима немного расслабился, оказался разговорчивым, рассказывал про колледж, про свою работу. Фёдор Иванович его внимательно слушал, задавал вопросы. Не проверял, нет, просто смотрел. Смотрел, как Дима смотрит на Аню. Смотрел, как Аня смотрит на Диму. И понял: нормальный. Действительно нормальный.
Когда Дима ушёл, Аня мыла посуду, а Фёдор Иванович сидел за столом и читал газету, или делал вид, что читал.
— Ну? — сказала она, не оборачиваясь.
— Что «ну»?
— Ну, как вам?
— Цветы не туда подарил.
— Фёдор Иванович!
— Нормальный, — сказал он. — Хороший парень. Держись за него.
Она обернулась и улыбнулась ему через всю кухню. Такой улыбкой, что он снова отвернулся к газете.
Лето в Берёзовке в тот год было особенным. Аня приезжала на дачу каждые выходные. Иногда привозила Диму. Они копали, поливали, варили варенье. Дима оказался городским, к огороду не приспособленным, но старался, и Аня его учила терпеливо, как будто сама всю жизнь на земле работала. Фёдор Иванович сидел на крыльце, смотрел на них и чувствовал что-то тёплое и спокойное. Что-то похожее на то, каким бывает август в деревне: долгий, пахнущий скошенной травой и смородиной, никуда не торопящийся.
Игорь позвонил в августе. Сказал, что хочет приехать. Фёдор Иванович сказал: приезжай, я в Берёзовке. Игорь приехал через неделю, один, на своей машине.
Встреча получилась неловкой. Аня была там же, они познакомились. Игорь смотрел на неё со сдержанной настороженностью, которую старался не показывать, но которую Фёдор Иванович читал хорошо. Аня держалась ровно, вежливо. Накрыла на стол, поставила варенье.
После обеда, когда Аня ушла полоть грядку, Игорь сел рядом с отцом на крыльце и спросил тихо, чтобы не слышала:
— Пап, вы с ней как? Ну, то есть, она тут не слишком… Ты ей вообще доверяешь?
Фёдор Иванович посмотрел на сына долго. На этого сорокалетнего мужчину с залысиной и аккуратной стрижкой, которого он качал на руках, которому читал книжки на ночь, которому купил первый велосипед.
— Игорь, — сказал он. — Когда я лежал в больнице, кто приходил каждый день?
Игорь отвёл взгляд.
— Ты работал, я понимаю, — продолжал Фёдор Иванович без злости, просто устало. — Ипотека, дела. Всё понимаю. Но ты спрашиваешь, доверяю ли я ей. А я спрашиваю, кому мне доверять, если не ей?
Помолчали.
— Пап, я не хотел обидеть.
— Знаю. Ты не хотел. Ты просто не подумал. Это у тебя давно.
Игорь уехал к вечеру. На прощание обнял отца, что случалось нечасто, и сказал, что постарается приезжать чаще. Фёдор Иванович кивнул. Не поверил, но кивнул.
Той осенью ему стало хуже снова. Не сразу, постепенно. Сначала устал быстрее обычного, потом начались боли, другие, не как в прошлый раз. Он долго тянул с врачом, потому что не хотел снова в больницу, не хотел снова всё это, но Аня заметила, что он не так выглядит, и заставила позвонить. Настояла. Он поворчал для вида и позвонил.
Врач сказал то, что говорят обычно в таких случаях, мягко и осторожно, много слов, из которых главный смысл был один: хорошего мало. Фёдор Иванович слушал, кивал, и думал почему-то не о себе, а о фиалке на комоде, которая только что выпустила новый цветок.
Аню он попросил не говорить Игорю пока.
— Пока не нужно. Придёт время, само узнает.
— Фёдор Иванович, он имеет право…
— Имеет. Но не сейчас. Пусть сейчас будет тихо. Я не хочу суеты.
Она не согласилась, он видел, что не согласилась, но промолчала. Уважала его решения, даже когда не разделяла.
Зима вышла долгой. Он всё меньше выходил, всё больше сидел в кресле с книгой или просто так. Она всё больше времени проводила дома. Они много разговаривали. По-настоящему много, как, наверное, разговаривают только те, кто знает, что времени осталось неизвестно сколько, и каждый разговор поэтому имеет вес.
Он рассказывал ей про завод. Про первый день, когда пришёл семнадцатилетним пацаном и не знал, с какого конца брать напильник. Про мастера Петровича, который научил его всему и которого он помнил до сих пор. Про то, как познакомился с Ириной на заводском вечере, как она отказала ему два раза, прежде чем согласилась на кино. Про Игоря, каким он был маленьким, смешным, любопытным, всё трогал руками и всё время спрашивал «почему».
— Куда делось это «почему»? — сказал он однажды, не в упрёк, просто вслух.
— У всех куда-то девается, — ответила Аня. — Или не куда-то. Просто прячется. Ваш Игорь, может, и сейчас спрашивает. Только уже внутри.
Он подумал.
— Может, ты и права.
— Я часто права, вы просто не всегда соглашаетесь.
— Нахалка.
— Ваша.
Это слово, брошенное легко, по-домашнему, осело в нём и не уходило потом долго.
В феврале он совсем ослаб. Аня звонила Диме каждый вечер, он слышал тихие голоса у неё в комнате. Дима иногда приходил помочь с тяжёлым, с аптекой, с врачом. Хороший парень, думал Фёдор Иванович. Правильный.
Однажды ночью ему было совсем плохо. Аня вызвала неотложку, сидела рядом, пока ехали врачи, держала его руку. Он смотрел на неё и думал, что в жизни бывают вещи, которые не объяснишь и не заслужишь. Которые просто происходят. Которые, может, и есть то самое, за что жизнь стоило прожить.
Врачи приехали, сделали своё дело. Потом всё немного отпустило. Аня не ложилась той ночью, сидела рядом. Он заснул под утро, и последнее, что видел перед сном, было её лицо, усталое и спокойное.
Игорь узнал всё же. Позвонил Аня сама, он потом не спрашивал, почему. Игорь приехал с Леной, первый раз с тех пор, как Фёдор Иванович помнил. Лена смотрела на Аню изучающим взглядом. Аня смотрела в окно.
Разговор между Игорем и Фёдором Ивановичем получился трудным. Игорь говорил правильные слова, всё те же правильные слова, и Фёдор Иванович слушал и думал: всё это слова. Только слова. Ничего за ними нет, кроме привычки произносить нужное в нужный момент.
— Пап, может, ты в больницу? Там всё-таки специалисты.
— Я дома.
— Но здесь же…
— Здесь Аня. Мне хватает.
Лена и Игорь переглянулись. Он видел этот взгляд. Знал, что они думают. Что они считают. Квартира, дача, машина, сбережения. Всё это мелькало в их глазах, как тикер на экране. Ему стало и жалко их, и странно спокойно. Жалко, потому что они не понимают, что потеряли что-то важное ещё давно, задолго до того, как он составил завещание. Спокойно, потому что он всё сделал правильно.
Они уехали к вечеру. Аня вернулась из кухни в комнату, поставила чай, поправила одеяло.
— Вы устали, — сказала она.
— Немного.
— Поспите.
— Аня.
— Да.
— Ты счастливая будешь. Я знаю это точно.
Она не ответила сразу. Потом сказала тихо:
— Я уже счастливая. Здесь. Сейчас.
Он отвернулся к стене. Она ушла.
Он ушёл в конце марта. Тихо, как уходят люди, которые прожили правильно: без лишнего шума, без лишних слов. Аня была рядом. Дима приехал под утро, побыл, помог. Соседка Зинаида с пятого этажа пришла незваная, принесла что-то, постояла в коридоре. Валентина плакала на кухне.
Квартира опустела иначе, чем когда ушла Ирина. Тогда в ней было только горе. Теперь в ней было что-то другое, что труднее назвать. Что-то из тех вещей, которые не заменяют потерю, но живут рядом с ней, не мешая.
Завещание вскрыли через положенное время. Нотариус зачитала. Игорь сидел с каменным лицом. Лена побелела, потом пошла красными пятнами. Долго молчали. Потом Лена сказала:
— Этого не может быть. Он был не в себе. Его обманули.
Нотариус ответила ровным голосом, что завещатель был полностью дееспособен и находился в здравом уме, что имеются все необходимые подтверждения, что документ составлен верно и оспорить его будет крайне затруднительно.
— Крайне затруднительно, — повторила Лена. — То есть можно?
— Вы вправе обратиться в суд. Это ваше право.
Игорь не сказал ничего. Встал и вышел. Аня сидела у окна и смотрела во двор. Когда все вышли, она ещё долго сидела там, одна в нотариальном кабинете с его серой мебелью и горшком с искусственным плющом, и думала о том, что Фёдор Иванович так и не сказал ей про завещание. Сам не сказал. Дал ей это узнать сейчас, вот так. И она не знала, почему он так сделал. Может, не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной. Может, не хотел видеть на её лице ничего, кроме того, что там уже было.
Лена приехала к квартире через три дня. С ключами, которые откуда-то раздобыла, возможно от Игоря, возможно от него самого, когда-то давно. Ключи у замка не подошли, потому что Аня ещё в декабре, когда Фёдор Иванович попросил поменять замок, поменяла. Он тогда не объяснил зачем. Просто попросил.
Лена звонила в дверь долго. Потом звонила на телефон Ане. Аня подошла к двери и сказала через неё:
— Лена, я вас слышу.
— Открой дверь.
— Зачем?
— Нам надо поговорить. Ты понимаешь, что это наша квартира? Отца квартира?
— Это теперь моя квартира. По закону. Вы можете обратиться к юристу, если хотите проверить.
— Ты бессовестная. Ты воспользовалась больным стариком. Ты специально…
— Лена, — сказала Аня ровно, без повышения голоса. — Я не буду с вами спорить через дверь. Если хотите в суд, это ваше право. Я готова отвечать на любые вопросы. Но открывать я вам не открою.
За дверью было тихо секунд десять. Потом шаги и звук лифта.
Аня отошла от двери, прошла в гостиную, села в кресло напротив комода. Фиалка на комоде всё цвела, уже третий месяц, упрямо и без спросу. Рядом стояла фотография Ирины Николаевны в деревянной рамке и рядом, с самого января, маленькая фотография без рамки, которую Аня поставила сама. Там был Фёдор Иванович, снятый летом на даче в Берёзовке, в смешной соломенной шляпе, которую он терпеть не мог, но которую надевал, потому что Аня настаивала. Он смотрел в объектив с тем выражением, которое у него бывало, когда он притворялся сердитым, а на самом деле был доволен.
В суд Игорь с Леной всё-таки пошли. Процесс тянулся долго, юрист Ани, молодой и дотошный человек по имени Константин, которого порекомендовал Дима, отрабатывал каждый документ, каждую подпись, каждую справку. Всё было чисто. Фёдор Иванович оказался человеком аккуратным даже в таких делах.
Суд отказал в иске. Игорь после этого не звонил. Лена тоже. Аня не знала, что происходит в их жизни, и не хотела знать. Она слышала краем, через кого-то из соседей Зинаиды, которая, несмотря на прежние слова про хитрых детдомовских, всё же поменяла о ней мнение и даже как-то принесла пирожков, что у Игоря с Леной были серьёзные долги, что ипотека давила, что что-то там не выходило с работой. Ей было жаль их, немного, по-человечески. Но уже не так, как если бы это касалось её напрямую. Это была их жизнь и их выборы. Они делали их давно, задолго до всего.
Диплом она получила в июне. Дима сидел в зале, в первом ряду, с цветами. Она вышла с красным дипломом и искала его в зале, и он поднял руку, и она улыбнулась. Такой улыбкой, которую Фёдор Иванович назвал бы живой.
В сентябре она вышла замуж. Тихо, без лишнего шума, расписались и позвали на скромное застолье тех, кого любили. Валентина с третьего этажа пришла и плакала, что делала на любом торжестве по привычке. Дима смеялся, Аня смеялась, и это было хорошо.
Квартиру на Садовой она не продала. Не потому что не могла. Просто не захотела. Там было что-то, что нельзя продавать. Она сдала две комнаты, чтобы не простаивали, а в третьей, в бывшем кабинете, в той самой комнате с письменным столом и видом во двор, оставила всё как было. Приходила иногда, просто так. Сидела. Думала.
На даче в Берёзовке они с Димой проводили каждое лето. Дима наконец-то научился полоть грядки, хотя и не очень любил. Варенье они варили вместе. Клубничное получалось лучше всего, она давно знала рецепт.
В один из таких летних вечеров она сидела на том самом крыльце, с кружкой чая, и смотрела на закат за берёзами. Дима читал в доме. Ребёнок, их первый, пока не существовавший, уже вертелся в её мыслях как нечто неизбежное и хорошее. Она ещё не сказала Диме. Скажет завтра или послезавтра.
Сейчас она просто сидела и смотрела, как солнце уходит за деревья, медленно, не торопясь. Где-то в траве стрекотали кузнечики. Пахло смородиной и нагретыми досками крыльца.
Она думала о нём. Не всегда, не каждый день, но часто. О том, каким он был. О том, как первый раз назвал её дочкой. О том, что он так и не сказал ей про завещание, хотя имел полное право сказать. О том, понимал ли он сам, что делал. Или просто жил, как умел, без расчёта и без плана.
Она думала, что никогда не узнает этого точно. И что это, наверное, правильно.
Дима вышел на крыльцо с двумя кружками. Поставил рядом с ней, сел на ступеньку.
— О чём думаешь?
Она помолчала. Потом сказала:
— Об одном человеке.
— О ком?
— Он назвал меня дочкой. Один раз только. Но я до сих пор слышу.
Дима не стал расспрашивать, он умел не расспрашивать. Просто взял её за руку.
Они сидели и смотрели, как темнеет небо. Первая звезда появилась неожиданно, как будто кто-то включил её в самый нужный момент, и она была такая отчётливая, такая одна среди ещё светлого неба, что Аня задержала взгляд.
— Как ты думаешь, — сказала она тихо, не Диме, а скорее в то небо, — он знал, что всё будет хорошо?
Дима пожал плечами.
— Наверное, знал. Иначе зачем бы он так сделал.
Она кивнула. Может быть. А может, он не знал. Может, он просто решил довериться. Тому, что видел. Тому, что чувствовал. Тому негромкому внутреннему голосу, который в семьдесят три года уже не обманывает.
Где-то в доме тихо пикнул телефон. Потом ещё раз.
— Это, наверное, Валентина, — сказала Аня. — Она обещала рецепт прислать.
— Ты не пойдёшь смотреть?
— Успею.
Они остались сидеть. Берёзы шумели чуть-чуть, совсем немного, как будто разговаривали о чём-то своём. Звезда горела. Кузнечики не останавливались.
