— Оль, ну что ты всё щёлкаешь? И так уже сто фоток сделала.
— Дим, ты не понимаешь. У окна сейчас такой свет! Это же для ленты решает всё. Отстегни эту дурацкую верёвку.
— Какую верёвку? Это бархатный шнур. Солидное место, между прочим.
— Ну и что. Ты же не просто кто попало. Отстегни, говорю. Там у окна вообще никого нет, стоит какая-то тётка и пялится в стекло. Вот там кадр будет. Я платье специально под этот свет подбирала.
Дмитрий посмотрел на шнур. Потом на Ольгу. Она уже стояла рядом с золочёной стойкой, держа телефон наготове, и щурилась в сторону панорамного окна. Платье на ней было действительно хорошее. Белое, с открытыми плечами, явно не из дешёвых. Агентство «Белая лилия» умело одевать своих девочек. Дмитрий это ценил. Он вообще ценил, когда рядом всё выглядит правильно.
Он расстегнул карабин одним движением. Бархатный шнур мягко качнулся и лёг на мраморный пол. Мрамор здесь был итальянский, с прожилками цвета топлёного молока. Дмитрий знал это, потому что отец однажды объяснял ему разницу между итальянским и турецким мрамором. Турецкий дешевле, сказал отец, но умный человек всегда видит разницу.
Они вошли в ВИП зону.
Фойе за их спинами гудело. Театр «Новая сцена» открывал сезон премьерой, и публика собралась соответствующая. Дмитрий краем глаза замечал знакомые лица. Вон тот лысоватый, в очках с золотой оправой, это замминистра чего-то там. Рядом дама в рубиновых серьгах размером с перепелиное яйцо. У входа толпились фотографы из светской хроники. Запах в фойе стоял особый: смесь дорогих духов, свежих лилий из напольных ваз и чего-то едва уловимого, что бывает только в старых зданиях с высокими потолками, в которых десятилетиями пахло театром, пылью кулис и публикой.
Люстры под потолком были хрустальные. Не просто большие, а именно такие, от которых у непривычного человека начинает кружиться голова: многоярусные, с тысячами подвесок, которые в свете театральных прожекторов дробили пространство на сотни маленьких радуг. Дмитрий на них не смотрел. Он привык к подобным местам с детства.
За бархатным шнуром было тише. Пол здесь тот же, но ощущение другое. Как будто из шумной комнаты перешёл в соседнюю, где толще стены.
У панорамного окна стояла женщина.
Ольга уже видела её и немного замедлила шаг, но всё равно шла вперёд. Женщина стояла прямо у самого стекла, чуть боком, и смотрела на вечерний город. Москва внизу горела огнями, где-то далеко мигал шпиль высотки, и весь этот вид, честно говоря, был хорош. Дмитрий это признавал.
Женщина была лет пятидесяти пяти. Платье на ней тёмно-серое, почти незаметное, из хорошей ткани, которая не мнётся и не блестит. Никаких украшений, кроме маленьких серебряных запонок-крючков в ушах. Волосы, уже с сединой, собраны в простой узел на затылке. Не торопливо закреплённый, а именно уложенный. Без лака, без начёса. Макияжа не было вовсе, или был такой, что не бросался в глаза. В руке она держала программку спектакля, сложенную пополам.
Она не обернулась, когда они вошли.
Ольга подняла телефон.
— Дим, скажи ей, чтоб отошла. Она в кадр лезет.
— Эй, — сказал Дмитрий. Потом добавил громче: — Эй, тётя.
Женщина не шелохнулась.
— Тётя, вы слышите? Подвиньтесь.
Она повернула голову. Медленно. Посмотрела на Дмитрия. Взгляд у неё был спокойный, очень спокойный, как у человека, которого подобные вещи не задевают, потому что он видел в жизни кое-что поважнее. Не холодный в смысле злого, а холодный в смысле ровного, устойчивого.
— Простите? — сказала она.
— Я говорю, подвиньтесь. Нам тут сфотографироваться надо.
Он не грубил нарочно. Он просто разговаривал так, как разговаривал всегда с людьми, которые не имели к нему отношения. Быстро, без лишних слов, с расчётом на то, что человек уступит и уйдёт. Большинство уступало.
Но она не двинулась с места. Только посмотрела на него ещё секунду, потом перевела взгляд на Ольгу. Потом снова на город за стеклом.
— Эй. — Дмитрий сделал шаг вперёд и слегка, совсем несильно, задел её плечом. Не толкнул даже, просто обозначил движение. — Я разговариваю.
Программка выпала у неё из рук. Упала на мрамор с тихим шелестом.
Женщина посмотрела на программку. Потом снова подняла взгляд. И не стала наклоняться за ней. Просто стояла и смотрела.
Её глаза были серые, почти одного цвета с платьем.
— Оля, давай, пока свет хороший, — бросил Дмитрий через плечо.
Ольга уже примеривалась к ракурсу. Вытянула руку с телефоном, потом поморщилась.
— Дим, она всё равно в кадре. Ну вызови кого-нибудь, правда.
Дмитрий обернулся. У входа в ВИП зону стоял охранник в тёмном костюме. Молодой парень, широкоплечий, с бейджем на лацкане. Дмитрий поманил его пальцем.
— Иди сюда.
Охранник подошёл.
— Вот эту женщину, — Дмитрий кивнул в сторону, — попроси выйти. Она мешает.
Охранник посмотрел в сторону окна. И что-то в его лице изменилось. Буквально за секунду. Он чуть вытянулся. Плечи поднялись. Щёки стали другого цвета.
— Простите?
— Ты не слышишь? Попроси её выйти. Вот здесь зона для гостей определённого уровня, а она тут стоит.
Охранник смотрел мимо Дмитрия. На женщину у окна.
— Елена Петровна, — произнёс он. Тихо, но отчётливо. — Приношу свои извинения. Одну минуту.
Он достал рацию. Что-то сказал в неё вполголоса, отвернувшись.
Дмитрий подождал. Потом спросил:
— Ты что, не понял задачу?
Охранник его больше не слышал. Он смотрел в сторону. Через минуту из боковой двери почти бегом появился мужчина в безупречном тёмном костюме, с платком в нагрудном кармане. Лет шестидесяти. С выражением лица человека, которого только что разбудили посреди важного сна.
Это был директор театра.
Дмитрий видел его раньше. Совсем мельком, на каком-то приёме. Там директор держался с достоинством, говорил размеренно и никуда не бежал. Сейчас он почти бежал.
— Елена Петровна, — он остановился перед женщиной и слегка склонил голову. — Ради бога. Если возникли неудобства…
— Всё хорошо, Аркадий Семёнович, — сказала она. Голос у неё был ровный, негромкий, без раздражения.
— Позвольте предложить вам личную ложу. Там сейчас подготовлены места, и… мы позаботимся об охлаждённом шампанском, как вы предпочитаете.
— Благодарю. Но я не тороплюсь.
Она снова посмотрела в окно. Директор стоял рядом, чуть согнувшись, как будто у него вдруг заболела спина.
Дмитрий смотрел на всё это и чувствовал что-то, чего не мог сразу назвать. Не то чтобы страх. Скорее что-то похожее на то ощущение, когда идёшь по улице и вдруг понимаешь, что асфальт впереди не совсем твёрдый. Что-то в воздухе изменилось.
Он попробовал вспомнить. Елена Петровна. Он слышал это имя. Недавно. Где.
И вспомнил.
Это случилось три недели назад, на кухне в загородном доме. Отец сидел за столом, хотя обычно за кухонным столом не сидел никогда, только за рабочим. Перед ним стояла чашка чая, уже холодного. Галстук был ослаблен. Для отца это был примерно тот же сигнал, что сломанная мачта на корабле.
Дмитрий тогда зашёл случайно, за водой. Отец его не ждал.
— Борис Ильич, — сказал отец вдруг, сам себе, глядя в стол.
— Пап, ты чего?
Отец поднял голову. Помолчал.
— Если будет возможность, нам нужна встреча с «Ветров капиталом». Со всей командой.
— «Ветров капитал»?
— Инвестиционный холдинг. Крупнейший в отрасли. Там есть человек… Елена Петровна. Она решает всё сама. Если она скажет да, скажет вся компания. Если нет, то нет.
— И что?
— Нам нужно её да, Дима. Без этого… — отец не закончил.
Без этого компания не выживет. Дмитрий это понял сам, без слов. Он тогда не придал особого значения. Отец всегда как-нибудь выходил из сложных ситуаций. Компании лет двадцать пять, пережила разные времена. Выйдет и сейчас.
Но вот что не выходило из головы: отец сказал «она решает всё сама». Не «её команда», не «её совет директоров». Она.
Женщина у окна всё ещё стояла там же. Программка лежала на полу. Она за ней не наклонилась.
Дмитрий посмотрел на её лицо сбоку. Обычное лицо. Немолодое. Без следов той работы, которую делают с лицами в дорогих клиниках. Просто лицо человека, который прожил достаточно, чтобы не беспокоиться о том, как оно выглядит.
На руке у Дмитрия в этот момент тикали часы «Графски» с турбийоном. Семь с половиной миллионов рублей. Отец подарил на двадцатилетие. Тогда ещё можно было дарить такие вещи, не думая.
Он медленно опустил руку.
Ольга за его спиной что-то говорила. Он не слышал.
— Дима, — позвала она, — ну ты идёшь или нет? Вот здесь встань, и я тебя сфотографирую на фоне огней.
Он не ответил.
Директор что-то говорил Елене Петровне вполголоса. Она слушала. Кивнула один раз. Снова посмотрела на город.
Дмитрий подумал: может, она не та. Может, просто совпадение. Елен Петровн в Москве немало. Могла быть жена какого-нибудь чиновника, которого директор театра боится по другим причинам. Могла быть…
Но он смотрел на охранника, который стоял теперь чуть поодаль и держал осанку иначе, чем три минуты назад. И на директора, который говорил с ней, как говорят только с теми, от кого зависит что-то очень важное.
Ему стало неприятно. Не из-за неё. Из-за себя.
Из-за слова «тётя».
Он мысленно повторил это слово. Услышал себя. Ему не понравилось.
В этот момент со стороны главного входа донёсся знакомый голос.
— Дима! Дима, ты здесь?
Отец шёл через фойе, широкими шагами, огибая группки гостей. Борис Ильич в свои пятьдесят шесть выглядел внушительно. Высокий, плотный, с ранней сединой в тёмных волосах, которая ему шла. Костюм сидел безупречно. Он умел входить в помещение так, чтобы его замечали, это был навык, выработанный годами переговоров и публичных мероприятий.
Сейчас он шёл с лёгкой улыбкой человека, который обнаружил что-то приятное.
Дмитрий понял. Отец не знал. Он просто увидел сына в ВИП зоне и теперь шёл к нему. И конечно, он уже увидел, кто стоит рядом с сыном у окна.
— Боже мой, — тихо сказал Дмитрий. Просто так, для себя.
Отец подошёл. Пожал директору руку. Директор что-то сказал ему на ухо, но отец уже смотрел на Дмитрия с таким выражением, в котором смешивались гордость и что-то ещё, похожее на облегчение.
— Знакомь, — сказал отец. И добавил, обращаясь уже к женщине: — Елена Петровна, рад вас видеть. Это мой сын. Дмитрий.
Он положил руку Дмитрию на плечо.
— Моя опора и надежда, — сказал он. Без иронии. С той теплотой, которая у деловых людей появляется только тогда, когда речь идёт о чём-то личном. — Будущий вице-президент компании.
Елена Петровна повернулась к Борису Ильичу.
Посмотрела на него. Потом на Дмитрия. Потом снова на Бориса Ильича.
— Мы уже знакомы, — сказала она.
В голосе не было ничего особенного. Ни злости, ни холода, который бывает, когда человек хочет обидеть. Просто констатация.
— Вот как? — Отец удивился и немного растерялся. — Очень приятно. Я не знал, что Дима…
— Он называл меня «тётей», — сказала Елена Петровна. — Попросил подвинуться. Затем задел меня плечом. Уронил мою программку. После чего попросил охранника вывести меня из зоны.
Отец замолчал.
Дмитрий почувствовал, как пол под ногами стал чуть ненадёжнее. Буквально физически. Как будто в мраморе появилась трещина, невидимая, но ощутимая.
— Борис Ильич, — сказала она, — ваш сын был уверен, что я здесь случайно. Что я мешаю.
Отец всё ещё молчал. У него изменился цвет лица. Не сразу, постепенно, как бывает, когда холодная вода заполняет комнату: сначала по щиколотку, потом по колено, и уже не выйти.
— Дима, — произнёс он. Тихо. Очень тихо.
— Пап, я…
— Помолчи.
Это было сказано так, что Дмитрий замолчал. Хотя он уже несколько лет ни от кого не слышал таким тоном «помолчи».
Отец сделал шаг к нему. Потом взял его за воротник. Не грубо, но твёрдо. Так берут, когда хотят, чтобы человек понял: сейчас не время ничего объяснять, не время защищаться, время слушать.
— Немедленно извинись.
— Отец…
— Я сказал.
Дмитрий посмотрел на Елену Петровну. Она стояла ровно. Не торжествовала. Не ждала с видимым нетерпением. Просто стояла, как стояла у окна в начале. Только теперь смотрела не на город, а на них двоих.
— Простите, — сказал Дмитрий. — Я не знал, кто вы.
Она молчала секунду. Потом сказала:
— Это я заметила.
Пауза получилась долгой. В фойе за шнуром гудела публика, звенели бокалы. Там была другая реальность, праздничная, лёгкая.
— Знаете, что меня интересует, Дмитрий? — сказала Елена Петровна. Спокойно, как будто они разговаривали о чём-то незначительном, о программке спектакля, например. — Мне интересно не то, что вы сделали. Мне интересно, почему вы это сделали. Почему человек, который вошёл сюда и увидел другого человека, первым делом решил, что тот человек обязан уступить место. Без слов «пожалуйста». Без вопроса. Просто «подвиньтесь».
Дмитрий не ответил. Не потому что не хотел. Потому что ответа не было.
— Истинное лицо человека проявляется в том, как он обращается с теми, кто, по его мнению, не представляет для него никакой пользы.
Это она сказала не повышая голоса. Без пафоса. Как говорят что-то, что уже давно знают и просто произносят вслух, потому что момент подходящий.
Отец стоял рядом. Его рука соскользнула с воротника Дмитрия. Повисла вдоль тела.
— Борис Ильич, — сказала Елена Петровна, повернувшись к нему. — Я понимаю, зачем вы здесь сегодня. Я знаю о положении компании. Мне передавали информацию, и я обдумывала варианты.
Отец открыл рот.
— Не нужно, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы поняли следующее. Никакой сделки не будет. Совсем. Я свяжусь со своими юристами в ближайшие дни, и они приступят к стандартной процедуре взыскания долговых обязательств.
Отец стоял не шевелясь.
— Я вам сочувствую, — добавила она. И в этом «сочувствую» не было ни капли той лжи, которую обычно прячут за этим словом. Она, кажется, и правда сочувствовала. — Если вы начнёте распродажу активов сейчас, вы, возможно, выйдете из этого с меньшими потерями. Не откладывайте. Время в таких ситуациях работает не на должника.
Небольшая пауза.
— Активов у вас, на мой взгляд, достаточно, чтобы рассчитаться. Если подойти к этому разумно. — Она бросила взгляд на руку Дмитрия. На часы «Графски» с турбийоном. — Начните с очевидного.
Дмитрий опустил руку.
— Приятного вечера, — сказала Елена Петровна.
Она подняла с пола программку. Медленно, без торопливости, как человек, которому некуда спешить. Распрямилась. Кивнула директору, который всё это время стоял чуть в стороне и, кажется, не дышал.
— Аркадий Семёнович, я, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением. Пойдёмте.
Они ушли в сторону лестницы, ведущей к ложам. Директор шёл рядом, чуть сзади, с осанкой человека, которому выпала честь сопровождать кого-то важного.
Дмитрий смотрел им вслед.
Потом обернулся. Искал Ольгу.
Ольги не было.
Он посмотрел налево. Направо. В сторону главного фойе. Её белое платье должно было быть заметно. Но нет. Среди гостей мелькали другие белые платья, другие лица.
Может, она отошла к стойке с шампанским. Может, нашла кого-то знакомого.
Может.
Рядом стоял отец.
Дмитрий посмотрел на него. Он не помнил, когда в последний раз смотрел на отца вот так. По-настоящему. Борис Ильич стоял с прямой спиной, с непроницаемым лицом. Всё те же широкие плечи, тот же безупречный костюм. Но что-то в нём было другим. Какая-то невидимая опора, которая держала его изнутри, сейчас отсутствовала. Или стала тоньше. Как будто кто-то вынул один из несущих элементов, и всё ещё держится, но уже иначе.
Отец не смотрел на сына. Он смотрел в сторону, куда ушла Елена Петровна. Туда, где её уже не было видно.
— Пап, — сказал Дмитрий.
Отец не ответил.
Прозвенел третий звонок. Мягкий, ненавязчивый, как и всё здесь. Гости начали подтягиваться к дверям зала. Поток людей двинулся. Фойе стало редеть. Исчезали тёмные костюмы, вечерние платья, рубиновые серьги, запах духов. Хрустальные люстры горели по-прежнему, равнодушно и красиво.
Мраморный пол опустел почти полностью.
Они стояли вдвоём. Отец и сын. Посреди этого красивого пространства, которое становилось всё более пустым. На полу у окна осталось лежать несколько выроненных кем-то конфетных обёрток. Вот что бывает, когда публика расходится.
Дмитрий почувствовал вдруг, что ноги устали. Глупо. Он стоял здесь от силы полчаса. Но ноги гудели, как будто он прошёл очень длинный путь в туфлях, которые не по размеру.
— Надо было… — начал он и не закончил.
— Да, — сказал отец. Просто. Без интонации.
Из зала донеслись первые звуки оркестра. Спектакль начинался.
Дмитрий вспомнил, что они купили билеты в партер. Хорошие места, пятый ряд. Отец брал через знакомых, специально. Говорил, что театр надо посещать, что человек обязан иметь представление о культуре. Дмитрий тогда пожал плечами, согласился, не придал особого значения.
— Ты пойдёшь смотреть? — спросил он отца.
Борис Ильич долго молчал. Потом сказал:
— Иди.
— А ты?
Отец наконец посмотрел на него. Взгляд был усталым. Не злым. Просто очень усталым. Как бывает в конце очень долгого дня, когда сил злиться уже не осталось.
— Мне нужно позвонить, — сказал отец.
Он достал телефон. Повернулся и пошёл к выходу. Медленно. Без той уверенной походки, с которой вошёл двадцать минут назад.
Дмитрий остался один в пустом фойе.
Над ним горели хрустальные люстры. Их свет падал на мраморный пол и дробился в маленькие блики, которые шевелились, когда по коридору проходил кто-нибудь из последних опаздывающих гостей. Из зала доносилась музыка. Там, за закрытыми дверями, начиналась история. Про кого-то другого.
Дмитрий посмотрел на своё отражение в тёмном стекле панорамного окна. Дорогой костюм «Северный свет», идеально подогнанный. Часы на запястье. Хорошие волосы, хорошая стрижка.
Всё то же самое, что было час назад.
Но что-то было не то.
Он попробовал понять, что именно. Не мог.
Городские огни за стеклом светили ровно. Москва не знала, что произошло в театральном фойе. Ей было всё равно. Ей было всё равно, кто стоит у этого окна. Тётка в сером платье или молодой человек в костюме за двести тысяч.
Дмитрий поднял руку с часами. Посмотрел на них.
«Графски». Коллекционная модель. Он носил их меньше года.
Где-то в глубине театра прозвучал первый монолог. Дмитрий не слышал слов, только интонацию. Голос актёра был хорошо поставленным, уверенным. Там, в зале, люди сидели в бархатных креслах и слушали историю о чём-то важном.
А бархатный шнур у входа в ВИП зону всё ещё лежал на полу. Никто его не поднял.
Охранник подошёл, не торопясь. Взял шнур. Прицепил обратно к стойке. Движение аккуратное, привычное. Он не посмотрел на Дмитрия.
Дмитрий вышел из зоны сам.
В кармане завибрировал телефон. Он посмотрел на экран. Это была Ольга.
Он ждал.
Сообщение.
«Дим, прости, я домой. Голова разболелась. Завтра поговорим».
Он перечитал. Голова разболелась. Голова разболелась в тот момент, когда стало ясно, что фотографий у панорамного окна не будет. Что ВИП зона закрыта. Что молодой человек в часах «Графски» вдруг оказался не тем молодым человеком, которым был двадцать минут назад.
Он написал ей: «Ок».
Больше ничего.
Телефон убрал в карман. Постоял ещё немного.
Потом достал снова. Нашёл в контактах номер отца. Посмотрел на него. Не нажал вызов.
Из зала снова донеслась музыка. Тема повторялась, развивалась. Там шёл спектакль. История разворачивалась по чьему-то замыслу, с началом и серединой, и концом, который уже написан, просто зрители его ещё не знают.
Дмитрий думал о том, что скажет отцу. Потом понял, что не знает, что говорить. Не потому что нет слов. Потому что слова, которые приходили в голову, были все не те. «Я не знал», «я не думал», «я не хотел»… Все эти фразы начинались с «я», и ни одна из них не объясняла главного.
Главного он пока и сам не понял.
Буфетчица в белом переднике проходила мимо с подносом, убирала пустые бокалы. Она посмотрела на него мельком, без интереса. Он для неё был просто молодым человеком, который опоздал на спектакль или передумал идти.
Дмитрий сделал шаг к двери в зал. Потом остановился.
Потом всё-таки толкнул дверь.
В темноте зала было красиво. Люди сидели тихо, поглощённые. На сцене двигались фигуры. Свет там был таким, каким Ольга хотела сфотографировать себя у окна. Живым, меняющимся.
Он прошёл к своему месту. Сел. Кресло было мягким. Рядом никого.
На сцене актриса что-то говорила другому актёру. Дмитрий не слышал начала и не понимал, о чём идёт разговор. Но смотрел.
Актриса была немолода. Лет пятидесяти, может больше. Она стояла у окна, которое было нарисовано на декорации. За нарисованным окном был нарисованный город.
И она смотрела на этот город с таким выражением лица, как будто за ним была настоящая жизнь.
Дмитрий смотрел на неё.
Потом опустил голову.
Пальцы сами нашли часы на запястье. Коснулись металлического корпуса. Он снял часы и подержал их в ладони. Они были тяжёлые. Семь с половиной миллионов рублей весили ровно столько, сколько весят хорошие механические часы. Не больше.
Он положил их в карман пиджака.
На сцене продолжался разговор.
— Ты когда-нибудь думал, — говорила актриса, — что человек видит в зеркале не то, что есть, а то, что хочет видеть?
— Думал, — отвечал актёр. — Но потом перестал. Это неудобно.
— Неудобно, — согласилась она. И отвернулась к своему нарисованному окну. — Зато честно.
Зал молчал.
Дмитрий сидел в темноте и не знал, что будет завтра. Позвонит ли отец. Приедет ли Ольга. Что скажут юристы «Ветров капитала». Что будет с компанией. Что будет с ним.
Он не знал ни одного из этих ответов.
Зато он теперь точно знал кое-что другое. Маленькую, совсем простую вещь, от которой почему-то было неуютно и тесно в груди, как в пиджаке, который вдруг стал мал.
Он знал, как прозвучало слово «тётя».
И то, что оно прозвучало именно так.
