Тая с детства знала, что станет парикмахером. Причесывала кукол, стригла их, даже красила. Куклы бедняжки: одних она лишила роскошных локонов ради дерзкого каре, других выкрасила зелёнкой в модный «болотный», а третьих и вовсе постригла коротко.
Повзрослев, экспериментировала с волосами подруг и одноклассниц, они впрочем смело доверяли ей делать стрижки и прически, и у нее получалось. Катя получила модную стрижку, Аленка — асимметричную чёлку, за которую её потом дразнили. Но самое главное: Тая чувствовала волосы. Она знала, как они лягут, как оживут под ножницами, где нужно добавить слоёв, а где убавить.
Поэтому, перед окончанием школы, она объявила решительно родителям за ужином:
— Я буду учиться на парикмахера.
Отец поперхнулся чаем. Мать отложила ложку. Тишина повисла такая, что слышно было, как муха бьётся о люстру. Родители восприняли ее желание в штыки.
— Это не специальность, — сказал отец, и его голос прозвучал как приговор. -Ты хочешь всю жизнь торчать в чужом салоне за копейки? Смывать грязь с чужих волос? Станешь врачом или педагогом, — вынес вердикт отец.
— Пап, это искусство.
— Искусство… — мать всплеснула руками. — А что скажут люди? Дочь врача и педагога — парикмахер? Ты с ума сошла. Иди в педагогический, как я. Или в медицинский, как папа.
В семье началась война. Со слезами в подушку и тихим саботажем. Тая ходила на подготовительные курсы в колледж парикмахерского искусства тайком. Говорила, что остаётся после школы на факультатив по химии. Родители верили, как-никак, отличница.
В выпускном классе они почти смирились. Но почти, не значит совсем. Мать ещё пилила:
— Хотя бы на экономический, — отец молчал и хмурился.
А Тая взяла и сдала документы в тот самый колледж за день до крайнего срока.
Скандал был такой, что соседи чуть не вызвали полицию. Отец кричал:
— Ты нас не уважаешь, мы для тебя все, а ты… неблагодарная.
Мать рыдала:
— Я вырастила чужого человека.
Тая сидела на кухне, обняв колени, и слушала. А потом сказала тихо, но так, что они замолчали:
— Я все равно сделаю по-своему… — и ушла в свою комнату.
Тая училась, пальцы в мозолях от тренировок на манекенах. Учебный салон, где старушки из соседних домов платят копейки за стрижку, но потом приходят именно к Тае. Преподаватели говорили:
— У неё руки музыканта и глаз хирурга.
Потом её забрали в частный салон «Люкс» простой парикмахершей. Она мыла головы и стригла три месяца. Потом полгода окрашивала пряди. Потом мастер заметил, как она работает с ножницами, и сказала:
— Давай, попробуй посложней стрижки.
К двадцати трём Тая стала лучшим мастером в городе по мужским стрижкам и сложным окрашиваниям женских причесок. Запись к ней, за две недели. Родители потихоньку оттаяли. Особенно, когда отец, который ходил к «настоящему парикмахеру», однажды случайно попал к дочери. Вышел с идеальной стрижкой, помолодел лет на пять и с тех пор стригся только у неё.
Мать тоже сдалась, когда Тая сделала ей стрижку к юбилею такую, что подруги ахнули и тут же записались.
— Ладно, — вздохнула мать. — Может, ты и права была.
К двадцати шести Тая поняла: чужое — не своё. В салоне, где она работала, хозяйка брала большую часть прибыли. Тая приносила половину выручки, а получала не очень много. И однажды вечером, пересчитав деньги в конверте, она сказала себе:
— Все, Таечка, хватит… Пора что-то решать и зарабатывать.
пошла прибыль и приличная зарплата мастерам
Взяла кредит. Нашла помещение на первом этаже старой пятиэтажки, небольшое, с ободранными стенами. Три месяца ремонта своими руками, отцу пришлось помогать, хоть и ворчал, но пришёл с перфоратором. Белые стены, зеркала в пол, кожаные кресла из «Икеи», которые она перетягивала сама.
«Тайна» — так назывался салон. Всего три кресла. Она, ещё одна мастерица и маникюрша, администратор на полставки. Первые полгода работала почти в ноль, прибыли почти не было. Потом пошла в плюс. Через полтора — два года салон окупился. Пошла прибыль, приличная зарплата мастерам.
А потом вышла замуж, причем случайно. Совсем не так, как в романах. К ней записался клиент — Илья. Высокий, молчаливый, с непричёсанными волосами, в которых явно нуждалась рука мастера. Он сел в кресло, сказал:
— Сделайте что-нибудь.
Тая сделала. Он посмотрел в зеркало, помолчал и сказал:
— Да вы — волшебница.
Он приходил теперь стричься чаще именно к ней. Уже давно познакомились. Потом стал заходить просто так, без записи. Потом принёс цветы. Потом пригласил в кафе.
Через полгода Тая поняла, что ждёт прихода Ильи, как праздника. Ещё через три месяца он сделал предложение. Не в ресторане, не на крыше небоскрёба, а в её салоне, в семь вечера, когда она убирала инструменты.
— Тая, — сказал он. — Ты сделала меня красивым снаружи. Теперь сделай меня счастливым внутри.
Она улыбнулась и согласилась. Свадьба была в небольшом ресторане. Отец, который уже перестал стесняться профессии дочери, сказал тост:
— Я думал, парикмахер — это не специальность. А оказалось, что это — целая жизнь. И у Таи она получилась красивая.
Мать сидела с новой стрижкой, разумеется, дочкиной работы и улыбалась.
А Тая смотрела на своё отражение в оконном стекле: платье, фата, муж рядом. И вспоминала ту девочку с ножницами и куклой, которую никто не мог остановить. И думала:
— Вот что значит, сделать по-своему.
Подруга Алена была свидетелем у нее на свадьбе. Радовалась за молодых. Но жизнь ее складывалась по-другому. Алена росла под звуки музыки, которые ненавидела. С самого детства — Бах, Моцарт, Чайковский. Мать включала классику на старом проигрывателе, когда Алена была ещё в коляске.
— Ребёнок должен впитывать классическую музыку с молоком, — говорила Анна.
Анна не смогла осуществить свою мечту, очень хотела с детства научиться играть на фортепиано и завидовала девчонкам, которые учились в музыкальном училище. Музыка ей нравилась с детства, но… Отец ее пил. Это была отдельная, тёмная история, о которой в семье не говорили вслух. Он возвращался с завода шатающийся, и первым делом шёл не к жене, не к дочери, а к проигрывателю. Ставил пластинку, почему-то всегда девятую симфонию Бетховена и замирал. Плакал иногда.
Мать Анны работала санитаркой в больнице. Руки у неё были красные, вечно в трещинах, пахли хлоркой и усталостью.
Когда Анна вышла замуж, решила раз и навсегда.
— Моя дочь обязательно будет учиться в музыкальной школе. Я открою своей дочке мир прекрасных звуков и таинства нотного совершенства.
Аленку свою определила в музыкальную школу, но нотная грамотность давалась ей нелегко. Музыкальные гаммы она воспринимала, как повинность.
— Мам, ты почему не училась в музыкальной школе? — спросила однажды Алена.
Анна усмехнулась горько:
— У нас не было денег. Дед твой пил, бабушка работала санитаркой в больнице. О каком пианино речь? Я ноты на подоконнике рисовала углём.
Она помолчала, потом посмотрела на дочь твёрдо:
— Но ты выучишься. Обязательно.
Алене было шесть, когда она впервые услышала это «обязательно». В семь лет её отвели в музыкальную школу. Пианино дома тогда еще не было, Алена сидела за чужим инструментом в школе, сжимала челюсть и играла гаммы, ненавидя каждый звук.
— Выше кисть! — кричала учительница, старая, с желтыми пальцами.
— Не выгибай спину, — вторила мать, стоя за дверью.
Алена играла. Потому что деваться было некуда.
В третьем классе отец сказал:
— Купим дочери пианино.
Анна заплакала от счастья. Алена — нет. Она смотрела на отца, который стоял в дверях, похудевший, и думала:
— Лучше бы не надо покупать.
Пианино купили. Настоящее, немецкое, с чёрным лаковым корпусом. Алена садилась за этот чёрный инструмент каждый день и играла. Гаммы, этюды, сонаты… Экзамены, зачёты, концерты.
Она уже была способной. Педагоги говорили:
— У девочки абсолютный слух.
Анна сияла. Алена ненавидела свою жизнь. В старших классах она пробовала бунтовать. Не садилась за инструмент, говорила:
— Не хочу, брошу учиться.
Анна молчала, а потом села рядом с дочерью, взяла её за руку и сказала тихо, с такой болью, что Алене стало не по себе:
— Доченька, ты не понимаешь. Я всю жизнь мечтала. У меня не было шанса. А у тебя есть. Ты должна. Ради меня…
в глазах дочери увидела холодную пустоту
Алена запомнила эти два слова. Она снова села за пианино. Играла. Сдала выпускной экзамен с отличием, между прочим. Получила корочки, пришла домой, положила свидетельство на стол перед матерью.
— Всё, — сказала Алена. — Больше я к пианино не подойду.
Анна засмеялась сначала нервно, недоверчиво. Потом посмотрела в глаза дочери и перестала смеяться. Потому что увидела там то, чего раньше не замечала: холодную пустоту. Не ненависть даже, а равнодушие. Абсолютное, бесповоротное.
— Ты шутишь, — прошептала Анна.
— Нет, мама. Я эти годы только и делала это ради тебя. Хватит.
Анна пыталась спорить, кричать, уговаривать. Алена молчала. Через месяц она поступила в университет на факультет, не имевший к музыке никакого отношения — на менеджмент. Пианино простояло в комнате ещё год, пыльное, чёрное, как надгробие несбывшимся надеждам. Потом отец, нашёл покупателя. Продали.
Анна приходила с работы, готовила ужин, перекидывались с мужем незначительными новостями. Алена навещала родителей редко. Не из злости, она выучилась, устроилась в крупную компанию, вышла замуж. И никогда не подходила к пианино. Даже в гостях, даже когда кто-то просил:
— Ты же училась, сыграй что-нибудь, — она улыбалась и говорила:
— Не помню уже.
Но Алена все помнила. Всё… Каждую ненавистную гамму.
