Кира сидела на жесткой кушетке в коридоре, поджав под себя ноги в колготках, сморщившихся гармошкой на щиколотках, и слушала, как за приоткрытой дверью ординаторской две медсестры переговариваются, не подозревая, что их слышит тот самый ребенок, о котором идет речь.
— Сиротинушка теперь, — сказала одна, немолодая уже, с жалостью в голосе, — и отец и мать погибли на месте. Даже до больницы не довезли. Вот ведь горе-то какое! А девочке-то всего восемь, куда ее теперь, в детдом, что ли?
— Так вроде родня есть, — отозвалась вторая и позвенела какими-то склянками, — тетка, что ли, должна приехать. Сестра отца, из-под Новгорода, что ли, Жалко, конечно девчонку. Ни отца, ни матери. Хоть бы не услышала ничего, не дай Бог.
А Кира слышала. Она сидела, вцепившись пальцами в край кушетки, обитой дерматином, и слово «сиротинушка» ввинчивалось в голову, как сверло. Она знала это слово, в мультике про бедного зайчика говорили такое, но чтобы про нее, у которой были мама и папа.
Слезы потекли не сразу. Кире не сразу смогла осознать всю неправдоподобность, всю чудовищность того, что услышала. Не могла представить себе, что больше никогда не увидит ни маму, ни папу…
А когда представила, набрала полную грудь больничного воздуха и закричала, завыла в голос, захлебываясь, давясь собственным воем.
Медсестра выбежала к ней, заголосила: да что ж ты, деточка, да как же ты тут оказалась, да зачем же ты подслушивала. Пыталась обнять, но Кира вырывалась и колотила кулаками по белому халату, по груди, по рукам, и кричала, что они дуры, они врут. Ее мама и папа сейчас приедут, вот прямо сейчас, вы все дуры, дуры, дуры.
Кто-то вызвал дежурного врача, прибежала другая медсестра с какими-то каплями. Но Кира не давалась. Забилась в угол кушетки и рычала оттуда маленьким, затравленным зверьком с огромными мокрыми от слез глазами.
Примерно в это же время, в квартире Варвары Леонидовны Разумовской зазвонил мобильный. Телефон завибрировал на тумбочке, заелозил по дереву. И Варя, только-только начавшая проваливаться в сон после долгого дня, проведенного в беготне между школой старшего, секцией младшего и вечерней готовкой на завтра, не сразу поняла, что происходит. Муж, Григорий, перевернулся на другой бок и пробурчал:
— Да выключи ты его, Господи, ночь на дворе.
— Спи уже, — ответила она, нашаривая трубку, — сейчас гляну, может, мама твоя, у нее давление опять.
Номер был незнакомый. Какой-то междугородний код, Вара спросонья не разобрала, какой именно, но трубку взяла.
— Варвара Леонидовна? — спросил чужой мужской голос. — Вас беспокоит дежурный управления ГИБДД по Новгородской области. Вы сестра Дмитрия Леонидовича Клименко?
Вара села в кровати, и одеяло сползло с плеча. Стало холодно, хотя в комнате было градусов двадцать пять, не меньше.
— Я, — сказала она быстро, и голос уже сорвался на какую-то неправильную, высокую ноту, — а что случилось? Что с Димой?
Григорий, почуяв неладное, приподнялся на локте и уставился на жену. В темноте спальни лица ее было почти не видно, только бледное пятно. Он увидел, как Варя вдруг вся напряглась, вытянулась струной, и плечи у нее закаменели под тонкой бретелькой ночной сорочки.
— Дорожно-транспортное происшествие, — продолжал голос в трубке бесцветно, словно зачитывал по бумажке, — лобовое столкновение на трассе М-10. Ваш брат и его супруга, Елена Андреевна Клименко, скончались на месте до прибытия скорой помощи. Примите наши соболезнования.
— Что значит, скончались? — сглотнула Варя. — Вы, наверное, ошиблись? Может, это не они? Как вы вообще…
— Варвара Леонидовна, — перебил голос мягко, в нем прорезалось что-то человеческое, — ошибки нет. Требуется опознание. У вас есть возможность приехать? Также вопрос с несовершеннолетней дочерью погибших, девочка сейчас в областной детской больнице, она не пострадала, так как в автомобиле ее не было, она была у бабушки. Но мать вашей невестки, сейчас тоже в больнице, у нее тяжелое состояние, вероятно, сердечный приступ. Ребенка необходимо забрать.
— Я приеду, — сказала Варя, — сейчас, я мужа разбужу и мы выедем. Скажите адрес больницы.
Она положила трубку и несколько секунд сидела не двигаясь, глядя прямо перед собой в темноту. Григорий, который слышал только обрывки разговора, но уже все понял, тоже сел и положил свою тяжелую, горячую со сна ладонь ей на колено.
— Варь, — позвал он осторожно, словно пробуя воду пальцем, — что там?
— Дима разбился, — ответила она чужим голосом, — и Лена тоже. Насмерть. Там Кира одна, в больнице, ее надо забрать.
— Господи, — выдохнул Григорий и нашарил выключатель ночника на стене.
Вспыхнул желтоватый свет, и Варя зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, увидела растерянное, еще не проснувшееся до конца лицо мужа. Это лицо, знакомое до каждой морщинки, до каждой поры, вернуло ее в реальность, заставило встряхнуться.
— Собирайся, — сказал Григорий, откидывая одеяло и вставая, — я пока покидаю вещи в сумку, машину заправлю. До Новгорода шесть с лишним часов, как раз к утру будем. Мальчишек надо кому-то оставить.
— Позвоню Ире, — Варя уже набирала номер подруги, жившей этажом ниже, — она всегда выручала, и сейчас не откажет, не та ситуация.
Дальше все понеслось вскачь. Ира, заспанная, в накинутом на плечи халате поверх пижамы, пришла через десять минут, молча обняла Варю, молча выслушала торопливые инструкции про мальчишек, про то, что в холодильнике котлеты, и кивала, гладила Варю по плечу и повторяла: «Езжайте, езжайте. С детьми все будет нормально. Езжайте, там ребенок один, маленький совсем».
Григорий завел машину и Варя села на пассажирское сиденье, завернувшись в толстый вязаный кардиган, который Григорий сунул ей, выбегая из квартиры. Ехали молча. Варвара смотрела в окно на проносящиеся мимо темные силуэты деревьев, на редкие огни фонарей, а в голове одна-единственная мысль, сверлящая мозг: «Кира, Кира, как же Кира, ей ведь всего восемь, как же она там, одна, после всего этого ужаса, Господи, хоть бы скорее доехать, хоть бы скорее».
В больницу они вошли в седьмом часу утра, грязные после дороги, с красными от недосыпа глазами. Дежурная медсестра, та самая, что ночью утешала Киру, проводила их в палату. Девочка не спала. Она сидела на кровати и смотрела в одну точку на стене. Увидев Варю и Григория, она не бросилась к ним, не заплакала, ничего не сказала. Просто перевела взгляд на тетку, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Вари защемило в груди, а горло перехватил спазм.
— Кирочка, — сказала Варя, присаживаясь на корточки перед кроватью и беря племянницу за руку, — Кирочка, это я, тетя Варя, и дядя Гриша. Мы за тобой приехали, мы тебя заберем. Ты теперь с нами будешь, слышишь?
Кира не отвечала. Она смотрела на тетку долго, а потом открыла рот и спросила сиплым после ночной истерики голосом:
— А маму и папу уже похоронили?
Варя от этого вопроса дернулась, как от удара током, а Григорий, стоявший у двери, шумно выдохнул и отвернулся к стене. Что тут можно было ответить? Как объяснить восьмилетнему человеку, что похороны еще только предстоят, что будет гроб, будет кладбище, будет много чужих людей и ей придется на все это смотреть, потому что так принято. И это будет самый страшный день в ее жизни.
— Мы все решим, — сказала Варя, стараясь, чтобы голос не дрожал, — мы с дядей Гришей все решим. Ты только не бойся, мы тебя не бросим, мы тебя очень любим, мы заботиться о тебе будем, слышишь, Кир?
Девочка опять ничего не ответила, легла обратно на подушку, отвернувшись лицом к стене.
***
Первый год после переезда Киры в дом Разумовских был похож на затянувшееся погружение под воду. Каждое утро начиналось с одной и той же картины. Девочка лежала в кровати, которую Варя и Григорий поставили в отдельной комнате, бывшем кабинете Григория, лежит и смотрит в потолок, и на вопросы «как спала» и «что будешь на завтрак» не отвечает ни слова. Только пожимает плечами или мотает головой. И от этого немого отчаяния у Вари опускалось все, что только могло опуститься: руки, плечи, уголки губ.
Ночами Кира кричала. Это началось недели через три после похорон, когда первый шок прошел и детская психика начала переваривать случившееся. В два, в три часа ночи дом просыпался от истошного вопля. Девочка сидела на кровати с открытыми глазами и звала маму, звала папу, тянула к ним руки. А потом, когда Варя прибегала на крик, обнимала ее, Кира вцеплялась в нее мертвой хваткой и плакала, плакала навзрыд, с подвываниями, с захлебываниями, до полного изнеможения.
Мальчишки — старший, тринадцатилетний Захар, и младший, одиннадцатилетний Тимур — сначала пугались, просыпались и выходили в коридор, топчась босыми ногами по ламинату и испуганно переглядываясь, но довольно быстро привыкли. Захар, парень по натуре сдержанный и серьезный не по годам, однажды ночью зашел в комнату Киры вслед за матерью, сел на край кровати и сказал:
— Слушай, Кир, ну хватит уже. Ну правда. Они же не вернутся, и ты себя изводишь только, и маму мою изводишь. Поспи давай, а?
— Захар! — прикрикнула на него Варвара, но Кира, услышав эти слова, вдруг перестала плакать и посмотрела на двоюродного брата с каким-то странным, выражением.
К концу первого года ночные крики сошли на нет. Варя вздохнула с облегчением, думая, что самое страшное позади и дальше будет легче.
И поначалу действительно стало легче. Кира начала говорить, сначала односложно, потом все более развернуто, потом стала улыбаться. Она пошла в школу, и Варя потратила кучу нервов, чтобы устроить ее именно туда, куда ходили Захар и Тимур. В хороший лицей с языковым уклоном, где директриса, напуганная словом «сирота» и «опека», долго не хотела брать ребенка в середине учебного года, но в итоге сдалась под напором Вариного красноречия и Гришиных связей в департаменте образования.
Кира пришла в класс в ноябре, когда одноклассники уже сбились в стайки, сформировали кружки по интересам и подозрительно косились на новенькую. Но она и тут справилась, не стала лебезить и напрашиваться в друзья, держалась особняком. Через пару недель к ней подсела на перемене бойкая девочка по имени Алиса, которой срочно требовалась подруга для обсуждения какого-то аниме, и так, слово за слово, Кира вписалась.
И вот тогда-то она и начала называть Варю и Григория мамой и папой. Это случилось не вдруг, не в какой-то торжественный момент, а буднично, за ужином, когда Кира попросила передать ей солонку и сказала:
— Пап, дай соль, пожалуйста.
Григорий, который только что резал куриную ножку, замер с ножом в руке. Он взглянул на жену, Варя взглянула на него, и оба промолчали. Кира, заметив их замешательство, густо покраснела, уткнулась в тарелку и до конца ужина не проронила ни слова. А вечером, когда Варя зашла пожелать ей спокойной ночи, девочка сказала в темноту:
— Теть Варь, я, наверное, больше не буду так. Это я случайно. Просто они, ну, мальчишки, называют вас мамой и папой, и я оговорилась. У меня есть свои родители. Я им как будто изменяю, и мне от этого плохо. Я их все равно люблю и не хочу, чтобы они думали, что я их забыла, хотя они ничего уже не думают, потому что они…
— Кир, — перебила ее Варя, — можно я тебя обниму?
Кира замолчала, кивнула и пододвинулась, давая место на кровати. Варя села, обняла ее за плечи, прижала к себе и долго молчала, собираясь с мыслями и чувствуя, как подрагивает от сдерживаемого напряжения худенькое тело девочки.
— Зови нас как хочешь, — сказала она, — мы в любом случае тебя любим и всегда будем любить. И твои родители, если бы они могли что-то сейчас сказать, они бы сказали, что ты молодец, что ты сильная, и что они рады, что ты в безопасности, с людьми, которые о тебе заботятся. А «мама» и «папа» — это не предательство. Это от того, что ты тут, с нами, и это нормально, поняла?
— Поняла, — прошептала Кира, и с того вечера стала называть их мамой и папой уже постоянно.
А потом Кире исполнилось двенадцать, и жизнь в доме Разумовских из спокойной и предсказуемой превратилась в хаос.
Первой ласточкой стала история с косметикой. Кира вдруг воспылала страстью к боевому раскрасу. Она стащила у Вари косметичку, и заперлась в ванной. Когда она оттуда вышла, Тимур, проходивший мимо по коридору, шарахнулся к стене и заорал:
— Мам! Мам, иди сюда быстрее! Кира накрасилась, как клоун!
Варя примчалась на крик и, увидев племянницу, в первое мгновение обомлела. Ресницы, густо намазанные тушью, слиплись в острые черные пики, веки сияли перламутровым синим, как у диско-шара, а губы были обведены ярко-алым контуром, вылезающим за естественную границу раза в полтора и придающим двенадцатилетней мордашке какое-то хищное выражение.
— Кира, ты с ума сошла? — Варя уперла руки в бока и встала в дверях ванной, перегораживая выход. — Это что за боевой раскрас? Ты куда собралась? В цирк? В школу так идти нельзя.
— Ой, мам, ну ты что, как в каменном веке. Сейчас все так ходят, ты ничего не понимаешь, — фыркнула Кира, пытаясь протиснуться мимо. — Это называется смоки-айз, между прочим. И вообще, мне не пять лет, чтобы ты за меня решала, как мне краситься.
— Смоки-айз? — Варя аж поперхнулась. — Да какой смоки-айз, ты себе все лицо вымазала! Иди умывайся, и поживее. Пока не смоешь, из дома ни ногой!
— Да и пожалуйста! И не больно-то и хотелось в вашу дурацкую школу! — выкрикнула Кира и, резко развернувшись, хлопнула дверью ванной.
Вара осталась стоять в коридоре, медленно выдыхая и считая про себя до десяти. Она считала — раз, два, три, — а на счете «восемь» из ванной донесся грохот упавшей на пол банки с кремом и сдавленное ругательство, которое двенадцатилетняя девочка точно не должна была знать, и на счете «девять» Вара поняла, что это только начало.
Дальше пошло веселее. Кира открыла для себя мир мальчиков. Одногодки ее не интересовали, она смотрела на них с презрением королевы, по ошибке попавшей на собрание деревенских дурачков. Зато старшеклассники, особенно друзья Захара, вызывали у нее жгучий, почти лихорадочный интерес.
Захару к тому времени стукнуло пятнадцать, он учился в десятом классе, играл в школьной рок-группе на бас-гитаре и считался парнем крутым, но спокойным. Его компания собиралась по пятницам у кого-нибудь на квартире, репетировала в гараже или просто шаталась по району. Кира непременно увязывалась следом, сколько бы Захар ни пытался от нее избавиться.
— Заха-ар, — канючила она, стоя в прихожей и натягивая кеды, — ну возьми меня с собой, ну пожалуйста, я тебе мешать не буду. Я буду тихо сидеть в углу, как мышка, честное слово!
— Сказал же, нет, — рычал Захар, завязывая шнурки на своих тяжелых ботинках, — это не твоя компания, поняла? Там парни взрослые, разговоры взрослые. Тебе там делать нечего, иди уроки делай или в телефоне сиди. Но от меня отстань.
— А я папе расскажу, что ты вчера курил за гаражами, — тихо произносила Кира, и Захар замирал со шнурком в руках, медленно поднимал голову и смотрел на нее нехорошим взглядом.
— Ты охренела, мелкая? — спрашивал он без выражения, и в голосе его звенело нечто такое, от чего обычный подросток тут же пошел бы на попятную. Но Кира была двенадцатилетней девочкой с характером голодной акулы и инстинктами опытного шантажиста.
— Не охренела, а хочу с вами, — отчеканивала она и улыбалась так лучезарно, что у Захара сводило скулы.
В конце концов он сдавался и брал ее с собой, о чем потом много раз жалел, потому что Кира вела себя именно так, как он и боялся. Липла к старшим парням, строила глазки, смеялась слишком громко и слишком визгливо, и смотрела на всех этим своим новым взглядом, от которого Захару хотелось провалиться сквозь землю.
Друзья сначала посмеивались: «Захар, ты че, с сеструхой ходишь? А она ничего так, симпатичная, подрастет, вообще огонь будет», но через пару недель смешки сменились неловким молчанием и переглядками, а потом один из них, Дэн, сказал Захару без обиняков:
— Слышь, Захар, ты бы унял сестренку. Она мне в раздевалке спортзала пыталась шорты стянуть, пока я кроссовки переобувал. Ты понимаешь?
Захар понимал. Он притащил Киру домой, втолкнул в ее комнату и прошипел:
— Если я еще раз увижу, что ты так себя ведешь с моими друзьями, я за себя не ручаюсь. Ты слышишь меня, Кира? Тебе двенадцать, ты малолетка. Ты не имеешь права приставать к парням, которым по пятнадцать-шестнадцать. Это мерзко, это позорит и тебя, и меня, и всю нашу семью! У тебя мозги есть вообще или что?
— А что ты мне сделаешь? — Кира сидела на кровати и смотрела на него с вызовом. В глазах ее плясали недобрые, насмешливые искры. — Побьешь? Так мама тебе голову оторвет. Пожалуешься родителям? Жалуйся. Только они все равно ничего не сделают, потому что я сирота несчастная, меня все жалеют. И тебе тоже придется, понял?
Захар вылетел из комнаты, задыхаясь от бешенства, и с того дня перестал брать Киру куда бы то ни было. Но проблем это не решило. Кира нашла другие пути. Она познакомилась с компанией парней во дворе и начала пропадать по вечерам, возвращаясь затемно. На все расспросы отвечала односложно и с вызовом: «Гуляла. С друзьями. Вы их не знаете. Отстаньте от меня».
Григорий психовал. Он был человеком прямым и резким, привыкшим решать проблемы быстро, решительно и с немедленным результатом. Дочь, пусть и приемная, которая шляется неизвестно где, неизвестно с кем, доводила его до белого каления. И однажды вечером, когда Кира вернулась домой в половине двенадцатого, заявив, что «забыла про время, потому что телефон разрядился и не на что было посмотреть», он перекрыл ей дорогу в коридоре и сказал:
— Значит так, дорогая. С завтрашнего дня гуляешь до восьми. В восемь вечера ты должна быть дома, и точка. Если опоздаешь хоть на пять минут, я лично приеду и притащу тебя за шиворот, где бы ты ни находилась. И мне плевать, что обо мне подумают твои друзья. Это понятно?
— Па-ап, — протянула Кира с той особой, растянутой интонацией, которая за последние полгода стала ее коронным оружием в любом споре, — ну что как в тюрьме, честное слово? Мне двенадцать, а не пять, я уже взрослая. Я имею право гулять сколько хочу. Вон, Алису родители до поздна отпускают, и ничего!
— Алиса не моя дочь, — отрезал Григорий, — а ты моя. И пока ты живешь в этом доме, ты будешь соблюдать наши правила, нравится тебе это или нет. И если я узнаю, что ты опять крутилась возле тех подозрительных типов, которые курят за детской площадкой и матерятся на весь двор, я с ними поговорю отдельно, и разговор будет не из приятных, уверяю тебя.
— Это не подозрительные типы, это мои друзья! — взвилась Кира. — Ты их вообще не знаешь! Ты ничего про меня не знаешь, вы все! Вы просто хотите меня запереть дома и сделать из меня послушную куклу, которая будет кивать и улыбаться и делать все, что вы скажете! А я живой человек! Я сама решаю, что мне делать и с кем дружить!
— Кира, прекрати орать на отца! — встряла Варя, выходя из кухни с полотенцем в руках.
— А ты вообще молчи! — Кира резко развернулась к ней. — Ты мне не мать! Ты тетя! Тетя, которая меня пожалела и взяла к себе из милости! Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не слышала, как вы с папой на кухне шептались, что со мной одни проблемы и что лучше бы вы отдали меня в интернат, пока я вас всех не доконала? Я все слышала! Я не глухая!
Повисла пауза. В этой паузе Варя и Григорий переглянулись с ужасом, потому что этот разговор действительно был.
Это случилось месяц назад, ночью, когда они оба были вымотаны до предела после очередной Кириной выходки. Она тогда устроила драку в школе с одноклассницей. Варя просидела два часа в кабинете у директора, выслушивая нотации и угрозы отчислить девочку за аморальное поведение. Вернувшись домой, она сорвалась на муже. Накричала, расплакалась, сказала в сердцах что-то про интернат, про то, что не справляется, что больше не может. Что это не ребенок, а какое-то стихийное бедствие в юбке. Григорий тогда ее успокоил, сказал, что она просто устала и что завтра все будет выглядеть иначе. А Кира, оказывается, все слышала, и вот теперь аукнулось.
— Кирочка, — начала Варя, и губы у нее дрогнули, — это совсем не то, что ты подумала. Был тяжелый день, я была злая и уставшая. Я сболтнула глупость, которую вообще не имела права говорить, и я прошу у тебя прощения, слышишь? Ты наша дочь, и мы никогда, никогда не отдадим тебя в интернат, никогда, запомни это.
— Да пошли вы, — сказала Кира и ушла в свою комнату.
А потом случилось то, что окончательно выбило почву из-под ног у Варвары.
Это произошло в начале мая, когда в школе царила предэкзаменационная суета, и Захар, готовившийся к ОГЭ, практически не вылезал из своей комнаты, а Тимур пропадал на тренировках по футболу. Про Киру будто забыли на пару недель, и она, почувствовав ослабление контроля, пустилась во все тяжкие.
В один из вечеров Захар зашел на кухню, где мама раскладывала по контейнерам обед на завтра, и, помявшись с ноги на ногу, сказал:
— Мам, я должен тебе кое-что рассказать. Про Киру. Только ты сначала сядь, ладно?
— Да что еще? — Варя, уже наученная горьким опытом, тут же насторожилась и отодвинула контейнер в сторону. — Опять драка? Меня директор вызывал? Что на этот раз?
— Хуже, — Захар сел за стол и подпер голову рукой, и Варя заметила, что уши у него красные, как бывали всегда, когда он сильно смущался или злился. — Помнишь Димку Осинцева? Из моего класса. Он ко мне на репетиции ходит, на басу играть учится. Высокий такой, в очках. В общем, Кира к нему пристает. Не просто так пристает, а по-настоящему.
— Что значит «по-настоящему»? — переспросила Варя, чувствуя тошнотворный холодок.
— То и значит. Она ему проходу не дает. В раздевалку за ним ходит, пишет ему в соцсетях всякое, такое… ну, взрослое. Он мне скрины показывал, я чуть сквозь землю не провалился, честное слово. А вчера он мне рассказал, что она его в парке подкараулила и прямо там, на скамейке… — Захар замялся, прокашлялся и выпалил одним духом: — Они целовались, мам, по-настоящему, взасос. И он ее трогал везде, и ей это нравилось, она сама его руки куда надо направляла, понимаешь? Димка сам не свой ходит. Ему шестнадцать, ей двенадцать!
Варя слушала сына, и перед глазами у нее плыли красные круги. Она представила Киру. Свою маленькую, потерянную, ночную крикунью на скамейке в парке с шестнадцатилетним акселератом, который лапает ее, двенадцатилетнюю, и у нее руки зачесались.
— Где она сейчас? — спросила Варя, и голос прозвучал хрипло.
— У себя, кажется, музыку слушает, — ответил Захар.
Варя, не стуча, вошла. Кира лежала на кровати в наушниках, уставившись в потолок и шевеля губами в такт неслышной музыке. Увидев тетку, она вытащила один наушник и недовольно скривилась:
— Чего тебе? Я занята.
— Выключи музыку, — приказала Варя, — и садись. Мы сейчас будем разговаривать, и этот разговор тебе не понравится.
— Ой, да ладно. Опять нотации? — Кира закатила глаза, но музыку выключила и села, поджав под себя ноги. — Ну давай, воспитывай меня, сироту несчастную, только, чур, недолго. Мне еще с Алисой созваниваться.
— Мне все известно про тебя и Диму Осинцева, — сказала Варя, и Кира вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и уставилась на тетку с видом оскорбленной невинности.
— И что? Мы просто дружим, имею право. Ты сама говорила, что у меня должны быть друзья, вот я и дружу, какие проблемы?
— Дружишь? — Вара почти выплюнула это слово. — Друзья не целуются на скамейках в парке! Друзья не позволяют себя трогать! Ты вообще понимаешь, чем это может кончиться? Ты хочешь сломать ему жизнь из-за своей дури?
— Да ничего ему не грозит! — Кира вскочила с кровати и заметалась по комнате, как пойманный в клетку зверек. — Ему шестнадцать, мне почти тринадцать, это нормально! Все так! Ты просто старая и ничего не понимаешь в современных отношениях!
— Я, может, и старая, — Варя повысила голос, — но я, в отличие от тебя, понимаю разницу между детством и взрослой жизнью! Ты еще ребенок, Кира! Ты маленькая глупая девчонка, которая возомнила себя взрослой! Тебе двенадцать! Ты должна об уроках думать, о книжках, о подружках, а не о том, как залезть в штаны к старшекласснику!
— Не смей на меня орать! — закричала Кира в ответ, и слезы брызнули у нее из глаз. — Ты мне никто! Слышишь? Никто! Ты не мать мне! Ты не имеешь права указывать мне, что делать! Я сама решаю, с кем мне целоваться! Это моя жизнь, не твоя!
— Не выйдешь из комнаты, пока не извинишься, — Варя повернулась и вышла в коридор, — и телефон я у тебя забираю. И гулять ты тоже не пойдешь. И вообще, ты наказана на месяц!
— Да забирай! Все забирай! — донеслось из-за закрытой двери, и что-то тяжелое с глухим стуком врезалось в стену.
Варя рухнула в кресло. Григорий, слышавший крики, уже стоял на пороге, мрачнее тучи.
— Я поговорю с ней, — сказал он, но Варя мотнула головой:
— Не надо, Гриш, не сейчас. Она на взводе, ты на взводе, будет только хуже.
— А когда, Варь? — Он почти кричал, но сдерживался из последних сил. — Когда ей будет четырнадцать и она залетит от какого-нибудь двадцатилетнего придурка? Когда она сбежит из дома и мы будем искать ее по всему городу с полицией? Когда ее изобьют или изна.силуют, потому что она сама напрашивается, сама лезет, сама провоцирует? Я не могу сидеть и смотреть, как она себя гробит, Варя, не могу! Она наша дочь, черт возьми, наша! И я не позволю ей вытворять такое, даже если для этого придется запереть ее в комнате на ближайшие три года!
— А если запрем, думаешь, поможет? — Варя потерла виски, в которых начинала пульсировать знакомая боль. — Ты что, не понимаешь, что с ней происходит? Она не просто вредничает, Гриш, она… она отчаянно пытается получить любовь, которой лишилась. Ей не хватает того тепла, которое давали родители, и она ищет его где попало, у кого попало, любым доступным способом. И чем больше мы на нее давим, тем сильнее она отбивается от рук.
— И что ты предлагаешь? Смотреть сквозь пальцы, как она раздвигает ноги перед каждым встречным? — Григорий рубанул воздух ладонью, и Варя поморщилась от его тона. Но понимала, что муж не со зла, что он тоже устал, тоже не знает, куда бежать и за что хвататься.
— Я предлагаю подумать, — сказала она тихо, — и я предлагаю найти ей хорошего психолога. Потому что если мы не разберемся с тем, что у нее внутри, она нас просто уничтожит, и себя заодно.
В этот момент по коридору протопали босые ноги, и в гостиную вошел Тимур. Он потер глаза кулаком и спросил:
— Пап, мам, вы чего орете на весь дом? Мне завтра на контрольную, а я уснуть не могу, вы так кричите.
— Иди спать, Тимур, — Варя через силу улыбнулась сыну, — извини, что разбудили.
Тимур постоял еще пару секунд, переводя взгляд с матери на отца, потом вздохнул, как взрослый мужик, и сказал:
— Вы бы с Кирой помягче, что ли. Она, конечно, та еще заноза, но она же не просто так, она же из-за того, что с ней случилось. Мы с Захаром тоже бесимся иногда, но мы же понимаем, что у нее внутри дыра, и она ее пытается чем-то заполнить. Только заполняет всякой дрянью, потому что по-другому не умеет.
Варя и Григорий переглянулись. Тимур, их младший, их вечный разгильдяй и любитель гонять мяч, сейчас сформулировал то, до чего они сами не могли додуматься за несколько месяцев изматывающей войны с двенадцатилетней девчонкой.
— Ты прав, сынок, — сказал Григорий после паузы, и голос у него подобрел, смягчился. — Ты прав.
— Ну вот и не орите тогда, — резюмировал Тимур и ушел обратно в свою комнату.
Утром Варя позвонила в центр психологической помощи детям и подросткам, который нашла еще ночью, листая интернет в тщетной попытке отвлечься и успокоиться. Ей ответила женщина с приятным голосом, представилась Алиной Аркадьевной и записала их на первичную консультацию через два дня. Кира, узнав, что ее поведут к психологу, сначала взбеленилась. Заявила, что она не псих и не дура, и ни к какому мозгоправу не пойдет. И вообще, пусть сами лечатся, а ее оставят в покое. Но Варя на этот раз не стала ни кричать, ни спорить, ни наказывать. Она просто сказала:
— Кир, это не потому, что с тобой что-то не так, а потому, что тебе тяжело, и я хочу тебе помочь. Если ты после первой встречи скажешь, что это не твое, и тебе не подходит, я не буду настаивать. Но попробовать надо. Ради меня. Пожалуйста.
И Кира, наверное, впервые за долгое время, не нашла что ответить. Она кивнула, отвернулась к стене и пробурчала что-то неразборчивое.
В назначенный день они поехали вдвоем. Григорий остался дома с мальчишками. Кабинет психолога оказался светлым, с мягким ковром на полу, с аквариумом, в котором плавали неторопливые золотые рыбки, и с креслами, в которые хотелось сесть и не вставать.
Алина Аркадьевна, немолодая уже, грузная, с копной черных волос и внимательными глазами, встретила их, усадила и начала разговор с Кирой так просто и естественно, будто они были знакомы сто лет.
— Расскажи мне, что ты любишь, — попросила она, пододвигая к девочке вазочку с сушками, — только не про школу и не про обязанности, а про то, что тебе по-настоящему нравится. Может, музыку, может, фильмы, может, книжки, а может, просто гулять под дождем? Я вот, например, дождь терпеть не могу. У меня сразу настроение портится, а моя внучка, ей, кстати, столько же, сколько тебе, обожает бегать по лужам, представляешь?
Кира сначала отвечала односложно и смотрела в сторону, но постепенно, слово за слово, разговорилась. Рассказала про то, что любит рисовать, но никому не показывает рисунки, потому что они детские и глупые. Рассказала про группу, которую слушает, про какой-то корейский поп-коллектив, о котором Варя никогда даже не слышала. Рассказала про Алису, свою единственную подругу, которая иногда дура, но всегда поймет. А потом, когда Варя вышла в коридор по просьбе психолога и они остались вдвоем, Кира расплакалась и полтора часа рассказывала про маму и папу, про аварию, про ту ночь в больнице, про слово «сиротинушка», которое до сих пор звенит у нее в ушах. Про то, как она боится, что новые родители от нее откажутся, потому что она плохая и никчемная, и про то, как она хочет, чтобы кто-нибудь любил ее сильно-сильно, так же сильно, как любили мама и папа. Она думает, будто этого можно добиться через мальчишек, через прикосновения, через то, что она называла «взрослостью», хотя на самом деле не понимала этого и боялась, но все равно лезла, потому что другого способа не знала.
После этого разговора началась долгая работа. Встречи два раза в неделю, сначала вместе с Варей, потом отдельно, потом семейные сессии, куда приглашали и Григория, и мальчишек. Алина Аркадьевна объясняла им всем, медленно и терпеливо, как учительница в начальной школе, что Кира ребенок с тяжелой травмой привязанности, что ее раннее поведение, это крик о помощи, а не распущенность. И что наказаниями тут не поможешь, только лаской и кропотливым выстраиванием доверия, которое было разрушено в одну страшную ночь на трассе М-10.
Месяца через четыре Варя заметила перемены. Кира стала реже хамить, реже закатывать глаза в ответ на просьбы, реже демонстративно хлопать дверью. Потом она сама подошла к Захару и попросила прощения за ту историю с его друзьями. Захар, помявшись, принял извинения, и вечером они вместе смотрели какой-то дурацкий сериал и хохотали на весь дом. Потом совсем удивительные вещи стали происходить: Кира пришла к Варе и сказала, что хочет научиться готовить то самое печенье с корицей, которое та пекла по выходным. И они провели на кухне целый день, перемазались в муке, испортили две партии теста и в итоге напекли гору кривых, но вкусных печенюшек, которые потом уминали потом всей семьей.
Конечно, не все было гладко. Случались срывы, случались скандалы. Однажды, когда Кира опять задержалась после школы, Григорий сорвался и снова накричал на нее. Но эти срывы становились все реже и все слабее, и Варя с удивлением и робкой надеждой начала думать, что они, кажется, выплывают.
А в один из вечеров Кира пришла на кухню, где Варя мыла посуду после ужина, встала рядом и сказала:
— Мам… Ты прости, что я тебя чужой называла. Ты мне не чужая. Сама не знаю, зачем я это говорила.
Варя выключила воду, вытерла руки о передник и обернулась. Перед ней стояла ее дочь. Не племянница, не приемный ребенок, а дочь, родная, настоящая, со своим невозможным характером, со своей болью, со своими тараканами в голове и со своей, только-только начинающей пробиваться сквозь толщу страхов и обид, нежностью.
Она подумала, что все, что они пережили, было не зря, и что дальше обязательно будет легче. Они справятся, обязательно справятся, потому что иначе и быть не может.
