— Ты вообще понимаешь, что она там живёт, как мышь в норе? — Светлана говорила громко, не стесняясь соседей на лестничной клетке. — Обои отклеились, батарея гремит, и она ещё улыбается, будто всё нормально.
— Свет, не начинай, — ответил Антон, не отрывая взгляда от телефона. — Мы приехали, поздравили. Чего тебе ещё.
— Мне ничего. Просто странно, что человек может так жить и не жаловаться.
Антон пожал плечом и нажал кнопку лифта.
Тётка Зинаида Петровна смотрела им вслед из приоткрытой двери. Стояла и смотрела — маленькая, в лиловой вязаной кофте с огромными пуговицами, похожими на карамельки. Потом закрыла дверь. Щёлкнул замок. Тихо.
Зинаиде Петровне Куликовой было семьдесят четыре года. Она жила одна в двухкомнатной квартире на третьем этаже пятиэтажки в Рязани, на улице Октябрьской, в доме с осыпающейся штукатуркой и вечно мокрым козырьком над входом. Одну комнату она держала для жизни, другую почти не открывала, и соседи давно решили, что там склад. Они ошибались, но никто не проверял.
Племянница Светлана Куликова приходилась ей дочерью покойного брата. Ей было сорок один год, она работала бухгалтером в строительной фирме, носила костюмы в мелкую клетку, красила волосы в цвет «тёмный каштан» и считала себя человеком практичным до мозга костей. Была она не злой, нет. Просто нетерпеливой. К тётке она заходила раза три в год, привозила пакет с апельсинами и печеньем в жестяной коробке и через сорок минут начинала посматривать на часы.
Антон был её братом, младшим, тридцати семи лет. Он занимался автозапчастями, держал небольшой магазинчик на окраине города, был широкоплечим, с коротко стриженными волосами и привычкой отвечать на всё одним словом. Женат, двое детей, ипотека. К тётке заезжал ещё реже, чем сестра, и то в основном потому, что Светлана звонила и говорила: «Антош, ну неудобно же, всё-таки родная кровь».
Зинаиду Петровну они обоих называли «блаженной». Не вслух при ней, конечно, но между собой, и это слово давно прилипло как бирка на чемодан.
Чудачество её было известное. Она кормила голубей на подоконнике каждое утро, называла их именами. Серого с облысевшей головой звала Профессором, пёструю самочку — Нюрой. Разговаривала с ними серьёзно, без смешка, как будто они понимали. Ещё она подкармливала дворовых котов. Их у неё в подъезде числилось пятеро, и все пятеро знали, что на третьем этаже им нальют молока и дадут варёной рыбы. Соседка снизу, Вера Сергеевна, несколько раз стучала в дверь и кричала: «Зинаида, прекратите своих котов прикармливать, они мне под дверь гадят!» Зинаида Петровна виновато кивала, говорила «ладно, ладно» и продолжала делать своё дело.
Кофты она вязала сама. Всегда яркие, всегда с чем-нибудь лишним. То с кисточками по подолу, то с вышитыми цветами на рукаве, то с огромным воротником, похожим на жабо. Светлана однажды не выдержала:
— Тёть Зин, ну вы хоть одну нормальную купите. В магазин же выходите.
— А мне нравятся мои, — ответила Зинаида Петровна и потрогала кисточки с довольным видом.
Подарки, которые она дарила племянникам, были особой историей. На Новый год она вязала им варежки. На дни рождения присылала с почтой открытки, написанные от руки мелким аккуратным почерком, и прикладывала что-нибудь своё. Антону однажды выслала баночку мёда и завёрнутую в вату стеклянную птичку — рыжую, на длинных ногах. «Цапля на счастье», — написала в открытке. Антон поставил её на подоконник, жена спросила, что за уродец, он убрал в ящик комода, а потом в какой-то переезд она вообще исчезла. Светлана варежки надевала один раз, фотографировалась для приличия, отправляла тётке снимок в телефоне и потом незаметно отдавала на дачу.
В квартире у Зинаиды Петровны было всё старое. Диван с продавленным сиденьем, покрытый пледом в ромбик. Круглый стол под клеёнкой с нарисованными вишнями. Серый холодильник «Бирюса» с магнитами из разных городов, куда она никогда в жизни не ездила, но магниты собирала. На стене три фотографии в рамках. На одной она сама, молодая, в белом платье, с кем-то под руку. На второй маленький Антон и маленькая Светлана в одинаковых полосатых футболках. На третьей пёстрая кошка Маруся, которую Зинаида Петровна похоронила семь лет назад и с тех пор не заводила новых.
И был сундук.
Он стоял в той самой второй комнате, которую она почти не открывала. Старый, деревянный, тёмный, окованный по углам полосками металла. Замок на нём был не навесной, а встроенный, с ключом, который Зинаида Петровна носила на шее вместе с крестиком. Племянники видели сундук, кажется, по одному разу каждый. Антон в своё время попробовал приподнять крышку из чистого любопытства, но Зинаида Петровна оказалась рядом быстрее, чем он ожидал.
— Не трогай, — сказала она без злости, но твёрдо.
— Что там хоть?
— Золотой запас.
Антон решил, что она шутит. Или что там старые письма, документы, всякий хлам. Он поднял руки, дескать, всё-всё, не касаюсь, и больше к сундуку не подходил.
Светлана как-то спросила напрямую:
— Тёть Зин, а что в сундуке? Там важные документы? Вдруг что-то потеряется, мы должны знать.
— Всё важное, — согласилась Зинаида Петровна. — Но ничего не потеряется. У меня всё на месте.
— Ну мало ли. Вы же не вечны.
Зинаида Петровна посмотрела на неё долго, без обиды.
— Это верно. Но пока я здесь, не вечны пока и не спрашивайте.
Так и жили. По три раза в год встречались, разговаривали ни о чём, Светлана привозила апельсины, Антон иногда менял перегоревшую лампочку или подтягивал кран, и уезжали оба с чувством выполненного долга и лёгкой досадой, которую было неловко формулировать вслух.
Соседи её любили, хотя и считали странной. Мальчишки из четвёртой квартиры таскали у неё со стола семечки и не боялись. Старик Коротков с шестого этажа однажды захворал так, что не мог дойти до аптеки, и Зинаида Петровна три дня носила ему таблетки и куриный бульон. Он потом при каждой встрече кланялся ей в спину и говорил жене, что «вот таких людей теперь нет». Жена отвечала: «Есть, просто ты их не замечаешь».
Зимой Зинаида Петровна шила мягкие игрушки. Медведей, зайцев, лисиц. Материал покупала на рынке самый дешёвый, набивала синтепоном, вышивала глаза. Игрушки она относила в детское отделение городской больницы, тихо оставляла у поста медсестры и уходила. Никаких имён, никакой бирки. Медсестры привыкли, звали её между собой «наша бабушка» и откладывали для неё самые мягкие старые простыни, из которых она потом шила животных.
Племянники об этом не знали.
Они вообще знали о ней немного.
Зинаида Петровна умерла в начале февраля, в четверг, тихо, во сне. Её нашла соседка Вера Сергеевна, которая вдруг испугалась, что уже два дня не слышит шагов над головой и не видит, как в кухонном окне горит свет. Голуби толклись на подоконнике без корма. Кот Рыжий сидел под дверью и ждал.
Светлана приехала через час после звонка. Антон через два, потому что был за городом. Они стояли в коридоре и смотрели на тётку, лежавшую на диване под пледом в ромбик, такую маленькую и спокойную, что казалось, она просто задремала. На ней была та самая лиловая кофта с пуговицами-карамельками.
Светлана заплакала сразу, неожиданно для себя самой, по-настоящему, как умеют плакать только те, кто не собирался. Антон сел на стул у стола с клеёнкой, посмотрел на холодильник с магнитами и долго молчал.
Потом были все необходимые хлопоты. Было прощание, скромное, немноголюдное. Пришли несколько соседей. Пришла женщина с двумя детьми, которую никто из племянников не знал, она стояла у стены и плакала очень тихо, закрыв лицо платком. Антон спросил кого-то: кто это? Ему пожали плечом.
На следующий день после прощания Светлана и Антон сидели в квартире тётки, разбирали вещи. Точнее, сидели и смотрели на вещи, не зная, с чего начать. На столе стояли апельсины. Светлана привезла по привычке.
— Квартиру надо оценить, — сказала Светлана. — Район неплохой, третий этаж, метраж нормальный. Я узнаю у Сашки, он занимается недвижимостью.
— Рано ещё.
— Антош, не рано. Нотариуса надо посетить, документы смотреть. У неё было завещание, я точно знаю, она говорила.
— Говорила что именно?
— Что всё законно оформлено. Что мы не останемся обиженными. — Светлана помолчала. — Странно она это говорила, если честно. Как будто усмехалась.
— Она всегда так говорила.
В сундук они старались не смотреть, хотя обе двери в маленькую комнату были теперь открыты. Он стоял там — тёмный, тяжёлый, молчаливый. Ключ они нашли сразу: он остался на шее у Зинаиды Петровны, вместе с крестиком. Антон снял его аккуратно, положил на стол рядом с апельсинами и больше не трогал. Они оба не трогали. Не сговариваясь, будто знали, что сначала нужно пойти к нотариусу.
Нотариус принял их через четыре дня. Кабинет был небольшой, светлый, с большим фикусом в углу. Нотариус, женщина лет пятидесяти с очень прямой спиной, попросила документы, сверила, разложила бумаги и стала читать вслух.
Завещание было составлено три года назад.
Квартиру Зинаида Петровна Куликова оставляла не племянникам.
Светлана сначала не поняла. Переспросила. Нотариус повторила ровным голосом.
Квартира по завещанию переходила в пользу семьи Громовых — Людмилы Ивановны Громовой, тридцати восьми лет, и её троих детей. Малоимущая многодетная семья, состоявшая на учёте в городском комитете социальной защиты. Снимала жильё уже шесть лет, регулярно теряла работу из-за необходимости сидеть с больными детьми, задолженность по аренде. В приложении к завещанию был сложен распечатанный акт обследования жилищных условий семьи, датированный двумя годами ранее. Зинаида Петровна, судя по всему, сделала это сама, нашла нужных людей, узнала про семью и решила.
— Погодите, — сказала Светлана. Голос у неё был очень ровный, что бывало с ней только в минуты настоящего потрясения. — Она отписала квартиру чужим людям?
— Людмиле Ивановне Громовой и её детям, — повторила нотариус.
— Она нас вообще… она вообще о нас думала?
— Племянникам завещан сундук, — сказала нотариус, — вместе со всем содержимым.
Антон сидел тихо. Он смотрел в окно, где за стеклом раскачивалась голая ветка.
— Сундук, — повторил он наконец.
— Сундук с содержимым, — подтвердила нотариус совершенно невозмутимо. — Я ознакомила вас с текстом завещания. Если есть вопросы…
— Нет, — сказал Антон.
— Есть, — сказала Светлана одновременно с ним, но потом тоже замолчала.
Они вышли на улицу. Светлана шла быстро, с поджатыми губами, Антон шёл рядом, держа руки в карманах.
— Ты это понимаешь? — спросила наконец Светлана. — Она отдала квартиру каким-то Громовым. Мы даже не знаем, кто это.
— Слышал. Я тоже там сидел.
— Нам… нам достался сундук.
— Да.
— Антош, там что-то есть. Она не зря его так охраняла.
Они переглянулись.
— Едем, — сказал Антон.
Ключ лежал в кармане у Антона. Он нёс его с самого утра, и за эти четыре дня ключ, маленький, позеленевший от времени, успел стать чем-то важным и почти горячим.
Квартира встретила их тишиной и запахом старого дерева. Голубей на подоконнике не было. Коты, видимо, тоже разошлись. Антон прошёл в маленькую комнату, не снимая куртки, встал перед сундуком.
— Открывай, — сказала Светлана за его спиной.
Ключ вошёл в замок плавно. Замок щёлкнул без усилия, будто его только вчера смазали.
Антон откинул крышку.
Сверху лежали газеты. Несколько слоёв старых газет, сложенных аккуратно, пожелтевших по краям. «Рязанские ведомости», «Комсомольская правда», даты за разные годы. Под газетами было что-то бугристое, завёрнутое в ткань. Антон откинул ткань.
Деньги.
Пачки денег, перетянутые аптечными резинками. Плотные, толстые, много. Часть в рублях, и не старых, а вполне себе нынешних, крупных купюрах. Часть в долларах, хрустящих, таких, каких Светлана давно не держала в руках.
— Это… — начала Светлана и не закончила.
Антон молча взял одну пачку. Посмотрел. Положил обратно.
Под деньгами, в холщовом мешочке на кулиске, лежало золото. Старинное, непохожее на то, что носят сейчас. Кольца с камнями, серьги в виде луны, цепочка плетёная и толстая, брошь с синим камнем в серебряной оправе, браслет с гравировкой на внутренней стороне — буквы мелкие, не разобрать без очков.
Светлана тихо сказала:
— Господи.
Потом оба долго молчали.
Потом Светлана сказала:
— Значит, это и есть её «золотой запас».
— Видимо.
— Она жила как нищая. В этой кофте, с этими котами, с варежками своими вязаными. — В голосе Светланы появилось что-то острое. — А у неё вот это всё лежало.
— Не знал.
— Никто не знал! — Светлана выпрямилась. — Квартиру она отдала чужим. А это нам. Половина мне, половина тебе. Так?
Антон посмотрел на неё.
— Поровну, — согласился он. Но как-то без уверенности.
— Что «поровну»? Ты сомневаешься?
— Нет.
— Ты сомневаешься, я вижу.
— Свет, давай сначала посчитаем, что здесь вообще есть.
— Ты хочешь посчитать, чтобы что? Чтобы взять себе больше?
— Я не говорил ничего такого.
— Но думал!
— Не додумывай за меня.
— Тогда скажи прямо. Ты думаешь делить поровну?
— Да.
— А почему я должна тебе верить? Ты вообще реже ездил к ней, чем я!
Антон медленно повернулся к ней. Лицо у него было неподвижное, как перед тем, как он начинал злиться по-настоящему.
— Светлана, ты только что считаешь, кто к ней чаще ездил?
— Я не считаю, я говорю факт.
— Ты сейчас говоришь, что тебе положено больше, потому что ты три раза в год привозила апельсины.
— Не три раза, а…
— Свет. Она умерла. Ей теперь всё равно, кто чаще ездил.
— Не надо мне говорить, что ей всё равно! — Светлана говорила уже громко, и голос её дрожал. — Я всё делала, я звонила, я следила, чтобы ты тоже не забывал, и сейчас ты будешь мне объяснять про апельсины?
— Я ничего не объясняю!
— Объясняешь! — Светлана ткнула пальцем в сторону сундука. — Ты уже смотришь, как будто это твоё!
— Оно наше! Нам обоим оставлено!
— Поровну, ты сказал?
— Сказал!
— А золото? Золото как делить? Одна половина мне, другая тебе? И кто будет выбирать?
— По очереди.
— По какой очереди? Кто первый?
— Светлана, ты слышишь себя?
— Прекрасно слышу! Ты первый начал, ты взял пачку в руки!
— Я просто посмотрел!
— «Просто посмотрел»! — Светлана передразнила его интонацию, некрасиво, зло. — Антош, ты мой брат или нет?
— Брат.
— Так докажи. Скажи, что делим пополам и что ты не будешь считать купюры в моей доле.
— Я не собирался считать!
— А я не верю!
Они стояли над открытым сундуком и кричали друг на друга. Именно кричали, по-настоящему, не выбирая слов, с теми вещами, которые обычно не произносят вслух. Антон говорил, что Светлана всю жизнь изображала заботу, а на деле думала только о своей выгоде. Светлана говорила, что Антон всегда прятался за неё, пока она звонила, ездила, договаривалась, а он только приезжал на готовенькое. Потом речь пошла о делах давних: о наследстве их родителей много лет назад, о машине, которую Антон продал, не посоветовавшись, о даче, которую Светлана записала на себя, потому что «она занималась». Всё это было сказано, всё это было выкопано из той глубины, где такие вещи лежат годами и не гниют.
Наконец они замолчали оба. Одновременно, будто воздух кончился.
Светлана стояла у стены. Антон у окна. Сундук был открыт между ними.
Тогда Светлана увидела конверт.
Он лежал на дне, под мешочком с золотом и под деньгами, которые они оба, пока ругались, успели немного расшевелить. Обычный белый конверт, склеенный, с надписью от руки. Два слова: «Светочке и Антоше».
Светлана взяла его. Руки у неё чуть подрагивали. Она разорвала конверт аккуратно, по краю, как будто это имело теперь какое-то значение. Вынула листки. Их было четыре, исписанных тем же мелким аккуратным почерком, который она видела на открытках.
— Читай вслух, — сказал Антон.
Светлана откашлялась.
«Дорогие мои Светочка и Антоша, — начала она, и голос сразу стал другим, тише. — Если вы читаете это письмо, значит, я своё уже отжила и у вас теперь есть время меня читать, хотя при жизни времени на это не очень хватало, и я не обижаюсь, это нормально.
Сначала про деньги и про золото, потому что знаю, что вы сейчас именно об этом думаете и, скорее всего, уже поругались. Не отрицайте, я вас знаю с пелёнок.
Это всё ваше. Я копила для вас. Со дня, как умер ваш отец, мой брат Коля, я откладывала каждый месяц. Сначала немного, потом больше. Потом мне повезло по-другому, об этом расскажу ниже. Золото досталось мне от нашей мамы и частично от бабушки, и я его берегла, потому что оно не просто золото, оно — живая память о людях, которых уже нет.
Теперь почему я жила так, как жила. Я знаю, что вы думали про мои кофты и котов. Я знаю, что варежки вы отдавали на дачу. Это ничего, варежки тёплые, пусть лежат.
Я жила так не потому, что не могла иначе. Я могла. Деньги у меня были, и немаленькие. Я жила так, потому что хотела оставаться собой, а не тем, кем становятся люди, когда у них много денег и все об этом знают.
Вы не помните этого в деталях, вы были маленькими, но я помню хорошо. Когда ваш папа и мама получили то небольшое наследство от деда, наша семья разрушилась за один год. Не деньги виноваты, нет. Виноваты были мы все. Папа думал, что теперь может жить как хочет, мама думала, что теперь всё ей должны, дядя Витя приходил и занимал, и никогда не отдавал, и все перестали разговаривать нормально, все начали смотреть на всех через деньги, как через стекло. Папа ваш до конца жизни с дядей Витей не разговаривал. Из-за денег. Из-за глупостей.
Я видела это и дала себе слово, что не буду жить так. Я хотела, чтобы вы, когда придёте ко мне, приходили ко мне, а не к деньгам. Хотела знать, что ваша любовь или нелюбовь ко мне честная, не из расчёта. И знаете что. Я видела. Я видела всё честно.
Иногда вы приезжали с раздражением, иногда с жалостью, иногда с искренней нежностью, которую старались спрятать, потому что нежность — это неловко, это не принято в нашей семье. Вы оба привозили апельсины. Антоша однажды починил мне кран и потом не знал, куда деть руки от смущения. Светочка однажды осталась на ночь, когда я плохо себя чувствовала, и мы с ней до двух ночи разговаривали о том, каким был ваш папа в детстве, и она плакала. Я помню всё.
Квартиру я отдала Людмиле Громовой, потому что я знала эту семью три года. Я встретила её дочку у подъезда, она плакала, потому что им снова повысили аренду, и у неё не было денег. Мы с ней потом долго разговаривали на скамейке, и я поняла, что она хорошая мать и что ей нужна помощь, которая не кончается после одного раза. Квартира не кончается. Пусть живут.
Мне не нужно было больше квартиры. Вы у меня есть, и у вас есть своё жильё, и у вас есть руки и головы, и вы справитесь.
Одна просьба. Прочитайте это письмо вместе. И если вы уже поругались, пожалуйста, обнимитесь. Мне важно это представить.
Сундук делите, как хотите. Я не стала придумывать, кому что, потому что верю, что вы сами разберётесь. Если разберётесь по-родственному, по-людски, я буду знать. Не знаю как, но буду.
Любила вас всю жизнь. Не умела говорить это вслух, но любила.
Ваша тётя Зина».
Светлана дочитала и не могла говорить. Она стояла с листками в руках и смотрела на них, не поднимая глаз. Потом опустилась прямо на пол, рядом с сундуком, подтянула колени к груди и заплакала. По-настоящему, как давно не плакала, может быть, никогда не плакала так.
Антон подошёл и сел рядом. Не на пол, он слишком большой для этого был, сел на край сундука и положил руку сестре на плечо. Так они сидели довольно долго. В комнате было тихо. Потом Антон тоже заплакал, коротко, по-мужски, стиснув зубы, но всё равно заплакал.
Потом они оба долго молчали.
Голуби вернулись на подоконник. Рыжий Профессор постучал клювом в стекло.
Антон встал, нашёл на кухне хлеб, открыл форточку и покрошил. Голуби не боялись. Профессор подошёл к самой руке.
— Ты знал, — сказал Антон голубю, — да?
Голубь дёрнул головой.
Светлана поднялась с пола, сложила письмо обратно в конверт, аккуратно, по линиям сгиба. Посмотрела на сундук. Потом посмотрела на брата.
— Антош.
— А?
— Прости меня. За то, что я сказала. Про то, что ты хочешь больше.
Антон закрыл форточку.
— И ты меня прости. Про дачу я зря.
— Нет, не зря. Про дачу это правда была.
— Ну и про машину тоже правда. Я должен был сказать.
Они стояли и смотрели друг на друга. Смотрели как будто впервые за много лет, без этого лёгкого раздражения, которое успело стать привычным фоном.
— Она нас видела, — сказала Светлана наконец. — Насквозь.
— Да.
— И всё равно любила.
Антон не ответил, но поднял мешочек с золотом, развязал кулиску, осторожно высыпал содержимое на ладонь. Браслет с гравировкой лёг сверху.
— Бабушкин, наверное, — сказал он.
— Или прабабушкин. Дай сюда.
Она взяла браслет, поднесла к свету. Буквы были мелкие, старославянские по виду. «Да не оскудеет рука дающего».
Светлана закрыла браслет в ладонях.
За окном был февраль, белый и ровный. Город шумел где-то далеко. На третьем этаже пятиэтажки на Октябрьской стояла тишина, какая бывает только в квартирах, где только что стало немного больше понимания и немного меньше того, что мешало ему прийти.
— Что делаем с деньгами? — спросил Антон.
Светлана опустила браслет в мешочек, затянула кулиску.
— Делим пополам. Честно. Ты считаешь при мне, я при тебе.
— Хорошо.
— И золото тоже. По очереди выбираем. Ты первый.
— Почему я первый?
Светлана посмотрела на него.
— Потому что я хочу, чтобы ты первый. Вот почему.
Антон кивнул. Взял браслет с гравировкой.
— Я его возьму. Если ты не против.
— Тёть Зин была бы рада, — сказала Светлана тихо.
Они снова помолчали. В тишине был слышен Профессор за стеклом. Рыжий, облысевший, настойчивый.
— Ей нравилось с ними разговаривать, — сказал Антон.
— Я раньше думала, это потому что ей больше не с кем.
— А теперь?
Светлана посмотрела на голубя.
— А теперь думаю, что она просто умела замечать то, что мы не замечаем. Нас вот тоже замечала.
— Нас-то как раз сложно не заметить, когда мы орём.
— Ага, — сказала Светлана, и что-то похожее на улыбку тронуло её лицо, не весёлую, но живую. — Слушай, она написала «обнимитесь». Мы не обнялись.
Антон помолчал секунду.
— Ну давай.
Они обнялись неловко, по-родственному, крепко и коротко, и оба смотрели при этом куда-то в сторону, как будто это помогало.
Потом Светлана отступила, поправила волосы, взяла конверт с письмом, положила к себе в сумку.
— Куда это? — спросил Антон.
— Домой. Буду перечитывать.
— Дай мне тоже копию.
— Сделаю. — Она застегнула сумку. — Антош, а ты думаешь, что Громовы… ну, что тётка правильно сделала? Про квартиру?
Антон долго смотрел в пустой угол комнаты, где ещё совсем недавно стоял сундук и которому теперь предстояло стать чьей-то детской или гостиной, и там будут чужие игрушки и чужой смех, и чужие дети будут расти в стенах, которые помнят лиловую кофту и запах варёной рыбы для котов.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно, не знаю. Наверное, правильно. Просто… странно принять.
— Мне тоже странно.
— Но она знала, что делала.
— Она всегда знала, что делала, — сказала Светлана. — Мы просто не понимали.
— Да.
Они ещё немного постояли, потом стали закрывать сундук, раскладывать деньги обратно, не делить сейчас, это потом, когда осядет. Антон закрыл замок. Ключ лежал на столе.
— Сундук куда? — спросил Антон.
— К тебе или ко мне.
— Жребий?
— Да давай монетку, — сказала Светлана.
Антон полез в карман, достал монету.
— Орёл или решка?
Светлана посмотрела на него серьёзно.
— Орёл — это что у нас?
— Орёл — сундук ко мне. Решка — к тебе.
Монета крутилась в воздухе долго, как будто не торопилась решать.
— Решка, — сказала Светлана, когда монета легла на ладонь Антона.
— Значит, к тебе.
— Значит, ко мне.
Они стояли в маленькой комнате тётки Зинаиды Петровны, которая теперь была уже не тёткиной, и солнце, зимнее, жидкое, всё-таки пробилось через стекло и легло на пол узкой полосой.
— Позвонишь вечером? — спросил Антон.
— Позвоню. А ты?
— И я позвоню.
