Я стояла у плиты и жарила котлеты. Масло шипело, брызгало на руки, но я не отодвигалась. Мне нужно было думать. Сын сидел на кухне за столом, смотрел в телефон, постукивал пальцем по экрану. Я знала это движение — он злится. Палец стучит быстрее, когда он хочет сказать что-то резкое, но сдерживается.
— Мам, — сказал он наконец. — Я вчера заглянул в твою тумбочку. Искал зарядку.
Я замерла с лопаткой в руке. Котлета дымилась, пригорала.
— Зачем ты лазил в мою тумбочку? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А затем, — Слава положил телефон на стол экраном вниз. — Что увидел там твою заначку. Ты говорила, что собираешь на мою свадьбу. Я хотел проверить, сколько уже есть, чтобы понимать, когда можно звать гостей. А там… мам, там триста тысяч. И квитанция из частной клиники.
Я выключила плиту. Стало тихо, только масло ещё шипело по инерции.
— Слава, это не твоё дело, — сказала я.
— Не моё? — Он встал. Стул громко скрипнул по линолеуму. — Ты копишь не на мою свадьбу, да? Ты копишь на операцию для тёти Нади. Для своей сестры. Которая даже не разговаривает со мной уже пять лет.
Я повернулась к нему. Котлеты догорали на сковороде, но мне было всё равно.
— Она моя сестра, — сказала я.
— А я твой сын! — крикнул он. — Ты обещала мне! Ты сказала: «Сынок, я откладываю на твою свадьбу». Я два года давал тебе деньги. Я не пил, не гулял, я работал в две смены, чтобы ты могла копить. Я тебе доверял!
Он схватил со стола ключи и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнула люстра. А я стояла и смотрела на пригоревшие котлеты. Я знала, что он не скоро вернётся. И знала, что он прав только наполовину.
Славе было двадцать три, когда он ушёл от меня в первый раз. Нет, не из дома — он просто перестал разговаривать. Это случилось после того, как я отказалась продать дачу, чтобы он купил машину. Он сказал, что я его не люблю. Что я всегда любила только тётю Надю. Мою старшую сестру, которая жила в соседнем городе и болела уже десять лет.
Я не оправдывалась. Потому что он был отчасти прав.
Надя была моей сестрой, но она заменила мне мать. Когда родители умерли в аварии, мне было шестнадцать, а ей уже двадцать пять. Она забрала меня к себе. Она работала на двух работах, чтобы я закончила школу. Она не вышла замуж, потому что я была «обузой», как говорили наши тётки. Надя просто отмахивалась: «Она моя сестра, а не обуза».
Я выучилась, вышла замуж, родила Славу. А Надя всё жила одна. И когда у неё нашли рак, я не могла просто сидеть и смотреть.
Муж тогда сказал: «Мы не можем взять её к нам, у нас самих нет денег». И я согласилась. Я была слабой. Я боялась, что он уйдёт. Я боялась, что останусь одна с ребёнком. И Надя уехала обратно в свой город. Мы созванивались, но она редко жаловалась. Она говорила: «Всё хорошо, сестрёнка, я справлюсь».
А потом муж ушёл. Это случилось, когда Славе было пятнадцать. Муж просто собрал вещи и уехал к другой женщине. Он сказал: «Ты всегда думала только о своей сестре. У тебя на меня не осталось ни сил, ни любви».
Слава остался со мной. Мы жили вдвоём. Он был сложным подростком, обиженным на отца, на меня, на всех. Но я пыталась. Я работала уборщицей в школе, потом продавцом, потом кассиром в супермаркете. И я всегда откладывала немного — для Славы. На его образование, на его будущее. Я хотела, чтобы он не чувствовал себя обделённым, как чувствовала себя я.
Он вырос. Поступил в техникум, потом нашёл работу. И через год у него появилась девушка, Катя. Они жили у меня, и я была рада. Я готовила, стирала, убирала. Я чувствовала, что я нужна. Что я снова мать, а не просто женщина, которая когда-то предала сестру.
Слава сказал мне тогда: «Мам, мы хотим пожениться через два года. Помоги нам, пожалуйста. Накопи на свадьбу, а я буду тебе давать деньги каждый месяц».
И я согласилась. Я взяла его деньги. Я откладывала их. Но я не могла не думать о Наде. Она звонила всё реже, голос становился тише. А потом я узнала, что ей нужна дорогая операция. Без неё врачи давали ей два года. С ней — десять, а может, и больше.
И я сделала выбор.
Прошло три недели. Слава не звонил. Он перестал приезжать. Деньги тоже больше не переводил. Я звонила Кате, но она не отвечала. Я знала, что они живут у её родителей, что Катя беременна, что у них всё хорошо. А я сидела в пустой квартире и смотрела на пачку квитанций из клиники.
Я уже внесла предоплату за операцию. Надя лежала в больнице, и я каждый день ездила к ней через город. Она худела, улыбалась и говорила: «Ты зря тратишь на меня деньги. Потрать на себя, на Славу». А я гладила её по руке и молчала.
Я не могла рассказать Славе правду. Потому что правда была не просто про деньги.
Правда была в том, что Надя умирает. Что если я не помогу, то потеряю её навсегда. А Слава… у Славы есть Катя, скоро родится ребёнок, у них есть будущее. У Нади будущего не было. Только я и эта операция.
Я думала, что сын поймёт. Я надеялась, что он вспомнит, как я ночами не спала, когда он болел, как я продала свои золотые серьги, чтобы он поехал на экскурсию с классом. Но он не помнил. Он помнил только обещание.
Однажды он всё-таки пришёл. Не позвонив, просто открыл дверь своим ключом.
— Мам, — сказал он. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в стену. — Ты будешь говорить или нет?
— Я уже всё сказала, — ответила я.
— Ты сказала, что тётя Надя для тебя важнее, чем я. Ты ведь это сказала, да?
Я посмотрела на него. Он был красивый, мой мальчик. Высокий, плечистый, с отцовской челюстью. И с моими глазами. Испуганными и злыми одновременно.
— Слава, я не говорила, что она важнее. Я говорила, что она умрёт, если я не помогу.
— А я? — сказал он. — А моя свадьба? Я же ради этого работал! Я тебе доверял, я вкладывался, я строил планы. А ты взяла и просто… выбросила это всё.
— Я не выбрасывала, — сказала я тихо. — Я спасала человека.
— Это не человек, — он почти кричал. — Это твоя вина! Ты всю жизнь тащишь её на себе. Ты из-за неё развелась, ты из-за неё мне денег не давала, ты из-за неё… из-за неё я чувствую себя вторым сортом!
Я встала. Чашка с чаем опрокинулась, и горячая жидкость разлилась по столу. Я не обратила внимания.
— Вторым сортом? — переспросила я. — Слава, ты был моим первым и единственным сортом. Я любила тебя так, как не любила никого. Я ушла от мужа, потому что он не хотел помогать моей сестре. Я воспитывала тебя одна. Я работала на трёх работах. Я отдала тебе всё. И когда ты вырос, ты тоже не помогал Наде. Ты даже не звонил ей. Ты говорил: «Она не моя родня». А она моя! Она моя сестра, которая спасла меня, когда мне было шестнадцать. Она кормила меня с одной ложки, когда я болела. Она продала свою шубу, чтобы купить мне форму в школу.
Я замолчала, потому что голос сорвался.
Слава смотрел на меня. Он молчал. И в этом молчании я увидела, как в нём борются злость и стыд.
— И что теперь? — спросил он глухо.
— Теперь я заплачу за операцию, — сказала я. — И если я потеряю тебя из-за этого, значит, так и должно быть.
Он постоял, развернулся и ушёл. И снова хлопнул дверью.
Операция прошла успешно. Надя медленно приходила в себя. Я сидела рядом с ней в палате, держала её за руку и слушала, как она дышит. Она была жива. И это было главное.
Слава не звонил. Я не знала, когда он родится, какой вес у ребёнка, как Катя себя чувствует. Я написала ему сообщение: «Поздравляю, ты стал папой». Он не ответил.
Я знала, что он не простит меня. И я приняла это. Я потеряла сына — того, кого я поднимала, кого я кормила, кого я любила. Но я не могла потерять и сестру.
Прошёл ещё месяц. Надя выписалась из больницы, я привезла её к себе. Она ходила с палочкой, бледная, но живая. Она сидела на кухне и пила чай с моими любимыми бубликами.
— Ты с ним поговорила? — спросила Надя.
— Нет, — сказала я. — Он меня не слышит.
— Он услышит, — сказала Надя. — Когда вырастет.
— Он уже вырос, — горько усмехнулась я.
И в этот момент в двери повернулся ключ.
Я встала, не дыша. Слава стоял на пороге. С ним была Катя. А в руках у неё был свёрток — маленький, синий.
Они вошли. Катя улыбнулась, положила свёрток на диван. Слава посмотрел на меня, потом на тётю Надю. Он смотрел долго, будто видел её впервые.
— Мам, — сказал он. — Я принёс тебе внука. Его зовут Андрей.
Я не знала, что говорить. Горло сдавило.
— Слава, — прошептала я.
— Я всё понял, — сказал он. — Я приехал к Катиным родителям, и мама Кати сказала мне: «Ты дурак, Слава. Твоя мать тебя любит. А ты обижаешься на неё за то, что она любит ещё кого-то». И я подумал: а если бы у меня не было вас, Кать? Если бы я был один? Кто бы меня спас?
Он шагнул ко мне, обнял.
— Мам, я дурак, — сказал он в плечо. — Ты прости меня.
И я заплакала. Впервые за все эти месяцы я плакала не в подушку, не в пустоту, а в плечо моего сына.
Надя сидела на кухне и тоже плакала. А Катя доставала из свёртка маленького человечка — моего внука. Он спал, сжимая кулачки, и ему было всё равно на наши обиды. Ему было хорошо. И я вдруг поняла, что всё — и боль, и деньги, и обиды — было не зря.
Мы пили чай все вместе. Я смотрела на Славу, на Надю, на маленького Андрея. И думала: если бы я не отдала те деньги, я бы не сидела сейчас здесь. Я бы сидела одна. И никто бы меня не простил, потому что прощать было бы некого.
Слава взял мою руку и сжал.
— Мам, — сказал он. — Мы теперь будем давать тебе деньги. Только не на мою свадьбу. Мы уже расписались без торта. А на твои путешествия. Хорошо?
И я улыбнулась.
— Хорошо, — сказала я.
Котлеты больше не пригорали. Всё было хорошо.
