«Тебе уже 45! Радуйся, что я вообще домой возвращаюсь»: рыкнул муж. На этот раз я ответила
Шестнадцатого мая, в субботу, Виктор собирался «помочь ребятам на даче». Я знала, какие там ребята. Одну звали Оксаной, и её родительский дом стоял в Верхних Прудах. Виктор думал, что я понятия не имею ни об Оксане, ни о Прудах.
Он крутился перед зеркалом в прихожей. Новая голубая рубашка плотно обтягивала живот, а воротник с левой стороны топорщился. У Вити одно плечо на полтора сантиметра ниже другого. Двадцать два года я исправляла эту мелочь на его одежде, поэтому он считал, что рубашки должны сидеть на нём идеально сами собой.
— Во сколько будешь? — спросила я, собирая с тумбы чеки из аптеки.
— Ира, только не начинай. Я ещё не уехал, а ты уже допрашиваешь.
— Мне понять надо, ужин готовить на двоих или на одного.
Он повернулся боком, втянул живот, раздражённо дёрнул воротник и наконец посмотрел на меня.
— Тебе уже сорок пять! Радуйся, что я вообще домой возвращаюсь. Другие в твоём возрасте за мужа двумя руками держатся, а ты с вопросами.
Обычно после такого я отступала на кухню. В этот раз осталась в прихожей.
— Тебе в марте пятьдесят исполнилось, Витя. Но ведь я не напоминаю тебе об этом каждый раз, когда ты забываешь, где лежат чистые носки. А с воротником зря мучаешься: сам он ровнее не станет.
— Чего?
— Ничего. Езжай. И к ужину меня не привязывай.
Он хлопнул дверью в семнадцать сорок. Я посмотрела на часы, потом на собственное отражение. У висков проступала седина. Платье, которое я сшила два года назад, висело на крючке за моей спиной: всё собиралась надеть, да не находилось подходящего случая.
Ужин я всё-таки разогрела. Себе. В половине девятого достала вторую тарелку по привычке, подержала и убрала обратно. Казалось бы, обычная тарелка. А руки после этого дрожали так, что я пролила чай мимо кружки.
Я швея. С девяносто девятого по две тысячи восьмой работала на фабрике: сначала помощницей, потом мотористкой четвёртого разряда на мужском ассортименте. Когда фабрику закрыли, у нас уже росла Настя. Виктор тогда сказал: «Зачем тебе новая работа за копейки? Я обеспечу. Ты лучше за домом посмотри».
Я согласилась. Семья ведь. Правда, следующие восемнадцать лет выяснялось, что дом — это не четыре стены, а огромная мастерская, в которой нельзя закрыться на обед.
Я обшивала дочку к утренникам, подгоняла мужу костюмы, чинила молнии на куртках, шила маме ночные сорочки. Иногда соседки приносили шторы или брюки — я брала деньги разве что за нитки. Виктор рвал пуговицы так, словно они лично его оскорбляли. А когда поправился на одиннадцать килограммов, четыре раза просил «чуть-чуть отпустить» любимые брюки. Ткани в них к четвёртому разу почти не осталось, зато виновата всё равно была я: «Ира, ты неправильно меряешь».
На среднем пальце у меня давно появилась твёрдая мозоль от иглы. Муж ни разу не спросил, почему она там. Зато по одному взгляду определял, хорошо ли выглажена его рубашка.
С Оксаной я столкнулась пятого ноября прошлого года. Молодая женщина в светлом пальто позвонила днём и объяснила, что Виктор забыл дома два подписанных листа для совещания. Я провела её в кабинет. Она взяла бумаги со стола, поблагодарила и уже в подъезде ответила на звонок:
— Витя, забрала. Да, скоро буду.
Не «Виктор Петрович». Не «я передала». Просто Витя. Я тогда ещё пыталась объяснить это привычкой коллег. Хотя давно замечала, что телефон он кладёт экраном вниз, а после рабочих поездок пахнет новыми духами.
Через неделю он оставил телефон на кухонном столе, пока принимал душ. Экран загорелся от сообщения: «В субботу в Прудах будем одни. Не забудь ключ». Подпись — Оксана. Я не стала перелистывать всю его жизнь. Достаточно оказалось этих нескольких слов.
Сразу говорить не смогла. С сентября я ежедневно ездила к маме после тяжёлого инсульта. Она жила одна в соседнем квартале, почти не вставала, слова давались ей с огромным усилием. Днём помогала сиделка на несколько часов, остальное мы делили с Настей. Виктор два раза отвозил нас в больницу, ещё прикрутил поручень в ванной. Потом сказал: «Ира, у меня работа. Это же твоя мама».
Я приезжала к маме вечером, меняла бельё, кормила её с ложки и слушала, как она подбирает простые слова. Иногда она могла произнести только «Ира» и всё равно хотела, чтобы я посидела рядом. Дома у меня не оставалось сил даже на разговор о погоде, не то что на выяснение отношений.
А в январе я нащупала у себя уплотнение. Обследование, биопсия, ожидание результата. Никому не сказала. Тогда мне казалось, что одна плохая новость просто не поместится рядом с другой. Двадцатого марта врач объяснила, что образование доброкачественное, нужно только наблюдаться. Я вышла на улицу, купила кофе за сто восемьдесят рублей и впервые за много месяцев просидела с ним на лавочке, никуда не торопясь.
В тот же вечер Виктор положил мне на гладильную доску три рубашки.
— На завтра одну сделай обязательно. Голубую.
— Не сегодня, — ответила я.
Он удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Через три дня рубашки по-прежнему лежали в корзине. Он взялся гладить сам, подпалил край рукава, выругался и нашёл химчистку. Мне тогда стало стыдно — совершенно нелепое чувство, но я всё равно минут десять стояла с утюгом в руках. Потом убрала его в шкаф.
Двенадцатого апреля мне исполнилось сорок пять. Я привезла маме пирожки. Она тронула мою ладонь и старательно произнесла:
— Ира. Не извиняйся.
Я улыбнулась: «Мам, да за что?» Она покачала головой. Через шесть дней мамы не стало. Перед прощанием я всю ночь подгоняла по фигуре её тёмно-синее платье. Мои руки, всегда точные, никак не могли ровно провести шов.
После этого Виктор целую неделю был заботливым: покупал хлеб, спрашивал, поела ли я, даже дважды сам вымыл посуду. А потом снова появились «срочные дела по выходным». И вот шестнадцатое мая, голубая рубашка, зеркало и его «радуйся».
В воскресенье он вернулся после десяти. От него пахло костром и дорогим парфюмом. На кухне горела одна лампа, под ней стояла моя пустая чашка.
— Ужин где? — спросил он, заглядывая в холодильник.
— В кастрюле. Если хочешь, разогрей.
— Ты что, обиделась из-за вчерашнего? Ира, ну не делай из одной фразы трагедию. Я с утра на ногах, приехал в свой дом и даже поесть нормально не могу.
Я отложила иглу. Перешивала себе рукав старой блузки, чтобы можно было надеть её на собеседование. Пока ещё даже не знала, где это собеседование состоится.
— Ты вчера сказал мне радоваться, что возвращаешься. Я подумала. Не вижу повода для праздника.
Он засмеялся, но смех вышел короткий.
— Так. И что дальше? На развод подашь? Ты хоть понимаешь, сколько стоят продукты, которые ты в этот холодильник складываешь?
— Примерно двадцать семь тысяч в прошлом месяце. Я чеки сохраняю. Но сейчас речь не об этом. Ты ездишь к Оксане. В Верхние Пруды. И я больше не собираюсь делать вид, что не замечаю.
Виктор долго смотрел на меня. Потом медленно закрыл дверцу холодильника.
— Ты лазила в моём телефоне?
— Один раз увидела сообщение на экране. А до этого Оксана приходила за двумя листами для твоего совещания. Она не виновата, что назвала тебя Витей.
— Ты всё неправильно поняла. Мы с ней работаем вместе. Иногда приходится ездить за город по делам.
— Хорошо. Тогда позвони ей при мне и спроси, какие дела у вас по субботам в доме её родителей.
Он не достал телефон. Сел за стол и потёр лицо ладонями.
— Послушай, Ира. У нас с тобой давно всё одно и то же. Я прихожу — ты то с мамой, то с Настей, то с этими тряпками. Я два года домой прихожу — поговорить не с кем. А там меня слушают.
— Значит, два года назад надо было со мной поговорить. Не сейчас, когда я сама спросила.
— И что ты предлагаешь? Мне уйти? Квартира, между прочим, общая. Половину я оплачивал из своей зарплаты. И если ты решила показать характер, попробуй хотя бы месяц прожить без моих денег.
Он говорил спокойно, почти деловито. Наверное, так же разговаривал с поставщиками, когда хотел выбить скидку. А мне действительно нечем было возразить: восемнадцать лет без постоянной работы, в кошельке несколько тысяч, впереди счета и продукты.
— Я не требую, чтобы ты сегодня съехал, — сказала я. — Но готовить, гладить и ждать тебя по ночам больше не буду. За квартиру будем отвечать оба. А что делать с браком, решим отдельно.
— До первого пустого холодильника, — ответил он и ушёл в спальню.
Первого июня обычного перевода на продукты от него не пришло. Квитанции за квартиру он оплатил, но предупредил, что дальше будем делить их пополам. А на мой вопрос о деньгах коротко написал: «Ты хотела самостоятельности».
Я прикидывала расходы на бумажке, переносила покупки, доедала остатки из морозилки. Сбережений хватило бы на две недели, не больше. И я чуть было не набрала номер Виктора, чтобы сказать: «Ладно, давай всё как прежде».
Но за несколько дней до этого, двадцать седьмого мая, у нас с Настей состоялся разговор, после которого вернуться к прежнему уже не получалось.
Мы разбирали вещи в маминой квартире. Настя нашла между страницами старого блокнота бумажку. На ней правой, ещё послушной рукой мама вывела: «Ира. Живи».
— Я нашла это сейчас, — сказала дочь и положила листок рядом с чашкой. — Мам, я тебе ещё кое-что должна рассказать. Про папу. Я видела его с женщиной в «Кофеине» в марте позапрошлого года. Светка тогда меня за рукав потянула, чтобы я посмотрела. Они целовались. Я промолчала.
Мне стало холодно. Не от её слов — я уже знала. От того, что моя девятнадцатилетняя дочь носила это в себе два года.
— Почему ты мне не сказала, Настюш?
— У тебя бабушка тогда с давлением мучилась, я выпускной класс заканчивала. А потом ты всё время бегала между домом и больницей. Я решила, что лучше не трогать. Ты же сама всегда так делаешь: тебе тяжело, а ты всем говоришь, что всё нормально.
Я хотела возмутиться, объяснить, что нельзя за другого решать, сколько правды он выдержит. И не смогла: именно этому я её и научила.
— Ты права, — сказала я. — Только давай больше так не будем. Если у тебя что-то случится, говори мне. Даже если решишь, что я расстроюсь.
Настя обняла меня, насколько позволял уже заметный живот. Она ждала ребёнка, и шестого июня у неё с Кириллом была свадьба. До неё оставалось десять дней.
— Ты платье закончишь? — шмыгнула она носом.
— Закончила ещё вчера. Только завтра последняя примерка. И давай без этих твоих булочек перед ней, а то опять придётся боковые швы выпускать.
— Мам! Я беременная, а не манекен!
Мы обе рассмеялись. Я сложила мамину записку в карман и поняла: дочь не обязана жить по моим правилам молчания. А я не обязана показывать ей, что эти правила работают.
Первого июня утром я пошла в ателье «Силуэт» на улице Ленина. Пока ехала в автобусе, три раза доставала из сумки диплом мотористки. На остановке даже вышла не там: так боялась, что опоздаю.
Заведующая, Валентина Семёновна, выслушала меня без особого энтузиазма.
— Восемнадцать лет дома? Сейчас у нас другие ткани, другие машины. Оверлок современный. Заказы люди хотят вчера. Вы сможете?
— Машину освою, — ответила я. — Дайте вещь, покажу посадку.
Она принесла женское платье, которое клиентка просила ушить в боках и поправить по плечу. Я попросила мел, булавки, сантиметр и сорок минут. Когда закончила, Валентина Семёновна проверила строчки, вывернула изделие наизнанку, подёргала подкладку.
— Полставки. Восемнадцать тысяч в месяц. Сначала испытательный срок. И не обещайте заказчикам невозможного, даже если очень просят.
Я согласилась. Первую молнию на юбке, кстати, испортила: привыкла к другой лапке. Пришлось оплатить новую. Заведующая не ругалась, только сказала: «Ну вот, теперь и к нашей машине привыкнете быстрее».
Когда я пришла домой, Виктор увидел бирку ателье на моём пакете.
— Ты серьёзно? За восемнадцать тысяч будешь чужим людям брюки подшивать? Лучше бы дома порядок навела. Ванная вся в нитках.
— Нитки уберу. А работать буду, — сказала я и впервые не стала объяснять, почему мне это нужно.
На свадьбе Насти шестого июня он произнёс красивый тост про надёжную семью. Говорил уверенно, с привычными паузами, и гости аплодировали. Настя была в моём платье из мягкого молочного шифона. Я начала его в феврале, несколько раз перестраивала посадку по мере того, как рос живот. Утром перед росписью пришлось ещё чуть ослабить пояс, потому что будущая мама решила съесть сразу два пирожных.
Когда молодые пошли фотографироваться, Виктор поймал меня у выхода из зала.
— После свадьбы заканчивай с ателье. Ты уже доказала, что можешь устроиться. Достаточно. Осенью с ребёнком помогать надо будет, Кирилл целыми днями на шиномонтаже, Настя одна не справится.
— Настя с Кириллом сами решат, как им помогать. Я не нанималась в их семью без спроса.
— Послушай себя, — он даже растерялся. — Вчера на всё соглашалась, сегодня у тебя на каждый вопрос ответ. Кто тебе там голову забивает?
— Никто. Я просто начала её использовать.
Из-за его плеча появилась Настя, приподняв длинный подол.
— Мам, меня фотограф ждёт. И пап, если вы сейчас обсуждаете мою будущую жизнь, то я тоже хочу участвовать. Мне помощь нужна, но мама не должна увольняться ради моих подгузников. Кирилл уже договорился о двух выходных, а я не собираюсь жить у вас на шее.
Виктор отступил, поднял руки: «Всё, понял, не лезу». Но за общим столом почти не разговаривал. Позднее я заметила, как он сам поправляет манжету: там разошлась нитка, которую я зашила ещё в марте.
После свадьбы Настя и Кирилл вернулись в свою съёмную однокомнатную квартиру через два двора от нас. Настя иногда приносила мне горячий ужин в контейнере и всегда говорила: «Это Кирилл слишком много сварил». Я делала вид, что верю. Помощь принимать тоже приходилось учиться.
Пятнадцатого июня мне выдали первый аванс — семь тысяч. Я купила на них продукты и впервые за долгое время не думала у кассы, что должна буду объяснять покупку мужу. В конце июня у меня появилась первая постоянная заказчица — Тамара Павловна, учительница на пенсии. Она принесла мужскую рубашку с протёртым воротником.
— Выбросить жалко. Муж в ней двадцать лет на родительские собрания ходил. Разберётесь?
Я рассмотрела ткань, показала, где можно развернуть воротник изнаночной стороной наружу и куда придётся поставить новую прокладку. Тамара Павловна слушала внимательно, не торопила и за готовую работу заплатила по прейскуранту. А потом привела ещё двух знакомых.
Дома Виктор по-прежнему появлялся через день-два. Ел то, что сам покупал, оставлял на сушилке свои вещи и ждал, что я в конце концов сдамся. Иногда становился предупредительным, спрашивал о Насте, даже приносил мне персики — мои любимые. Но стоило заговорить о том, как мы будем жить дальше, отвечал: «Давай не сейчас, у меня тяжёлая неделя».
Десятого июля он пришёл раньше обычного. Я сидела за машинкой у окна, подгоняла жакет клиентке. Виктор положил передо мной голубую рубашку — ту самую, майскую. На манжете оторвалась пуговица.
— Пришей. Завтра с утра встреча. Я её постирал, осталось тут пять минут.
Я подняла глаза.
— Нитки и иголка в коробке. Если не найдёшь, в соседнем доме мастерская, там помогут.
— Ты издеваешься? — Он постучал пальцем по столу. — Чужим людям за деньги готова полдня возиться, а мужу одну пуговицу пришить не можешь?
— Могу. Но не буду. Мы об этом уже говорили.
Он потянул рубашку со стола и зацепил тканью мою новую пару портновских ножниц. Ножницы упали на пол с таким звоном, что мы оба замолчали. Виктор наклонился, поднял их и положил рядом с машинкой. Раньше он бы даже не заметил, что что-то уронил.
— Значит, решила, что без меня проживёшь? — спросил он уже тише. — Запомни: квартира общая. Захочу — буду жить здесь. И тебе придётся со мной считаться.
— Считаться придётся обоим. Я не меняю замки и не запрещаю тебе входить. Но общей кровати и прежней семьи у нас больше нет. Я собираю бумаги для развода. Насчёт квартиры придётся договариваться отдельно.
— Ты до конца не понимаешь, что делаешь.
— Наверное, не до конца, — сказала я. — Но впервые не притворяюсь, что мне подходит то, что происходит.
Он долго смотрел на рубашку. Потом спросил, не могу ли я хотя бы ужин поставить. Я ответила, что суп в холодильнике и плита работает. В субботу, одиннадцатого июля, он уехал с двумя сумками. Ключи оставил себе — квартира действительно была общей. А я впервые за много лет села завтракать, не прислушиваясь, повернётся ли сейчас замок.
Не скажу, что сразу стало легко. Я считала каждый рубль, брала дополнительные заказы, по вечерам уставала так, что засыпала прямо с сантиметровой лентой на плече. Дважды собиралась позвонить Виктору, но не из-за любви — из-за страха перед счетами и неизвестностью. И всякий раз открывала блокнот с заказами. В нём постепенно появлялось больше фамилий.
Четырнадцатого августа в ателье пришла Оксана.
Я узнала её сразу: то же аккуратное каре, только пальто сменилось светлым льняным жакетом. В руках она держала голубую мужскую рубашку. При виде меня остановилась у порога.
— Простите, — начала она. — Виктор сказал, что вы сможете подогнать ему плечо. Я объясняла, что не стоит сюда идти, но он уверял, что вы не возражаете. Что у вас теперь всё спокойно.
Я не взяла рубашку. После майского разговора Виктор нашёл химчистку, купил себе иголки, научился включать стиральную машину. А вот новую границу решил проверить привычным способом — чужими руками.
— Мы разъехались, — сказала я. — Это правда. А вот то, что я согласилась заниматься его вещами, он придумал. Если хотите оставить заказ, у нас есть другие мастера. Но я за него не возьмусь.
Оксана аккуратно сложила рубашку пополам.
— Он говорил, что вы давно живёте как соседи, ещё до нашего знакомства. И что вам всё равно. Когда я приходила за бумагами, я думала, просто неудобно вас тревожить. А потом он сказал, что вы уже всё знаете.
— Знаю. Но равнодушной от этого не стала. И соседями мы тогда не были.
Она опустила глаза на рубашку, повертела пальцами пластиковую пуговицу.
— Понятно. Значит, мне он тоже говорил не всё.
Я ждала продолжения. Оксана не попросила прощения, не попыталась оправдаться. Только тихо спросила, далеко ли отсюда мастерская, где берутся за мужские рубашки. Я объяснила дорогу — два квартала, напротив аптеки. Она поблагодарила и ушла. Никакого торжества я не почувствовала. Хотелось только закрыть дверь и несколько минут посидеть в тишине.
Вечером Виктор позвонил с претензией:
— Ты зачем Оксану отчитала? Она просила об обычной услуге.
— Я её не отчитывала. Я сказала, что не соглашалась шить тебе рубашки. И ещё объяснила, что в ноябре мы с тобой были супругами, а не соседями. Кстати, если захочешь заказать работу, звони в ателье сам. Там есть прейскурант.
Он сбросил звонок. Через полчаса написал: «Не ожидал от тебя». Я посмотрела на сообщение и выключила звук.
В конце августа они с Оксаной расстались. Узнала я об этом не от знакомых и не из чужих разговоров — Виктор сам рассказал второго сентября. Позвонил утром, говорил неожиданно тихо.
— Ира, Оксана ушла. Говорит, что ей надоело разбираться, когда я говорю правду. Я сам всё испортил. Может, поговорим? Я бы домой вернулся.
Раньше это было бы тем самым моментом, которого я ждала: он просит, я решаю, принимать ли обратно. Но, услышав его голос, я вдруг подумала не о нашей свадьбе, не о прожитых годах, а о пятничных вечерах в ателье, где никто не сердится, если я поздно выключаю свет.
— О дочери поговорим, — сказала я. — Настя на днях родит, ей понадобится помощь. Ты скоро станешь дедом. А про нас двоих — нет, Витя. Я заявление о разводе уже подала. Остальные вопросы решим спокойно, без сцен и без недомолвок.
— Ты же понимаешь, одной трудно будет?
— Понимаю. Мне и сейчас трудно. Но возвращаться только потому, что тебе тоже стало неудобно, я не собираюсь.
На этот раз он не спорил.
Девятого сентября, в шесть утра, Настя родила девочку. Три килограмма двести сорок граммов, пятьдесят один сантиметр. Кирилл звонил мне из коридора роддома и от волнения три раза перепутал, сколько сантиметров в малышке. Потом хохотал так, что медсестра попросила его не будить весь этаж.
Назвали внучку Зоей. В честь моей мамы. Виктор купил коляску, которую они с Кириллом выбирали целый час, и на выписке неловко держал маленький свёрток, не зная, куда деть руки. Я смотрела на них и думала: хорошо, что Насте не нужно выбирать между отцом и матерью. Мы с Витей больше не муж и жена в прежнем смысле, но дедушкой он от этого быть не перестал.
Осенью я перешла в ателье на полную ставку — тридцать три тысячи. Ещё брала несколько заказов на дом. Не огромные деньги, и вопрос с квартирой пока не был решён: она оставалась нашей общей, переговоры о разделе ещё предстояли. Зато у меня была зарплата, работа, люди, которые платили за мои умения, и возможность самой решать, как провести воскресенье.
Одиннадцатого октября я достала из шкафа отрез вишнёвого крепдешина. Мама купила его ещё в тысяча девятьсот восемьдесят девятом и хранила между простынями. Всё собиралась сшить себе красивое платье: сначала к празднику, потом к отпуску, потом просто так. Ткань пролежала тридцать семь лет.
Я разложила её на столе, проверила, как ложится рисунок, и раскроила платье по своим меркам. С небольшим отложным воротником и потайной застёжкой. Осталось чуть больше полуметра — хватит Зойке на нарядное платьице, когда подрастёт.
Вечером заглянули Настя с Кириллом. Кирилл держал переноску с внучкой и не мог пройти в прихожую, не задев стену, а Настя спорила с ним, как удобнее повернуть ручку. Я услышала их из комнаты, улыбнулась и надела готовое платье.
— Мам, это ты себе сшила? — спросила Настя, когда увидела меня. — Подожди, не уходи, я сейчас тебя сфотографирую. Папа ведь за двадцать лет ни одного твоего нормального снимка не сделал.
— Настюш, не надо папу сюда приплетать. Фотографируй лучше у окна, там свет хороший. Только я волосы поправлю.
На пути к окну висело старое зеркало в прихожей. То самое, перед которым шестнадцатого мая Виктор долго поправлял голубую рубашку и объяснял мне, как я должна радоваться его возвращению.
Я остановилась, посмотрела на себя и поправила свой воротник.
