— Эту фамилию не трогай, — сказал Антон. — Отец бы не хотел.
Мила держала раскрытую тетрадь. Между списком купленных досок и номером мастера было написано: «Нине за мастерскую. Осталось вернуть». Ниже — несколько дат и суммы, перечёркнутые одна за другой. Последняя строка осталась чистой.
Отец умер три недели назад. Они разбирали его дом медленно, по выходным. Антон забирал инструменты, Мила — книги и посуду. Спорили только о том, что выбросить. До тетради им казалось, что они справляются дружно.
— Кто такая Нина?
Брат продолжал заворачивать рубанок в тряпку.
— Работала с ним. Очень давно.
— Почему ты говоришь таким голосом?
— Каким?
— Будто я уже виновата, что спросила.
Антон положил инструмент.
— Они поссорились. Она потом всем рассказывала, что он её обманул.
— А он?
— Что она сама ушла и ничего не понимает в делах.
Мила снова посмотрела на строку. Почерк был отцовский: тяжёлый нажим, цифра семь с длинной перекладиной. Она узнала даже привычку не дописывать последнее слово, если оно не помещалось.
Отец всю жизнь делал мебель. Сначала с напарниками, потом один. Дома стоял стол, который он собрал к рождению Антона, и книжный шкаф, сделанный для Милы, когда она поступила учиться. Он не умел говорить нежности, зато мог приехать через весь посёлок, чтобы починить дочери ящик, который плохо закрывался.
На похоронах люди говорили: золотые руки. Надёжный человек. Всегда помогал.
Мила думала, что это вся правда. Теперь на коленях лежала тетрадь, в которой помещалось что-то ещё.
— Надо найти её, — сказала она.
— Зачем?
— Узнать про долг.
— Ты представляешь, сколько людей сейчас могут сказать, что он им должен?
— Это он сам написал.
Антон отвернулся.
— Делай что хочешь. Только я не собираюсь слушать грязь про отца.
Номер нашёлся в старой записной книжке. Мила набрала вечером из машины, чтобы дома не отвлекали. Ответила женщина с низким голосом.
— Я дочь Виктора. Вы с ним работали.
На другом конце стало тихо.
— Я знаю, что он умер, — сказала женщина.
— У него в тетради…
— Не надо. Я не собираюсь ничего требовать.
— Я не поэтому звоню.
— А почему?
Мила посмотрела на освещённое окно своей кухни. Муж ставил на стол тарелки. Обычный вечер продолжался в нескольких метрах от неё.
— Потому что не хочу делать вид, будто не нашла.
Они встретились возле маленького рынка. Нина сразу приехала на велосипеде, с корзиной на багажнике. Ей было за шестьдесят. Она носила короткую стрижку и куртку с починенным локтем.
В кафе Нина заказала только чай.
— Мы с вашим отцом вместе начинали. Я обивку делала, он каркасы. Потом купили оборудование. Я вложила то, что осталось от продажи маминой комнаты. Работали хорошо.
Она говорила ровно, без желания произвести впечатление.
— А потом?
— Потом он взял большой заказ. Не обсудил со мной цену. Решил, что потом разберёмся. Заказчик задержал оплату, начались расходы. Я сказала, что дальше так не могу. Он ответил, что мастерская его, потому что руки у него.
Нина посмотрела на свои ладони.
— Мои, видимо, не считались.
Мила почувствовала знакомое желание защитить отца. Сказать, что он часто говорил резко, но внутри был добрый. Что тогда, наверное, трудно всем было. Что она помнит тот год: мама лежала в больнице, денег не хватало.
Она ничего не сказала. Всё это могло быть правдой. Но Нина от этого не получила назад своё.
— Он потом возвращал частями, — продолжила женщина. — Когда мог. Последний раз лет семь назад. Сунул конверт и сказал: «На, чтобы не ходила». А я ведь уже не ходила. Просто встретились у магазина.
— Почему не попросили остальное?
Нина усмехнулась.
— Потому что я устала быть в его рассказах скандальной женщиной. Иногда дешевле уйти.
Мила вынула копию страницы. Нина долго смотрела на цифры. Потом показала пальцем:
— Вот тут не отмечено. Он ещё передал через знакомого. Это нужно вычесть.
Мила подняла глаза.
— Вы помните?
— Конечно. Я же не хочу лишнего.
Дома Антон слушал стоя. Мила успела рассказать половину, когда он перебил:
— И ты поверила незнакомому человеку?
— Я поверила его записи. Она как раз уменьшила остаток.
— Он тебя растил, помогал, а ты теперь суд устраиваешь.
— Я не перестала быть его дочерью.
— Тогда зачем тебе это?
Мила открыла рот и поняла, что сама ещё не знает точного ответа. Не ради красивого поступка. Не ради того, чтобы стать лучше умершего отца. Просто закрыть тетрадь теперь означало бы самой выбрать его сторону в чужой обиде.
— Затем, что он не успел закончить, — сказала она. — Может, не смог. Может, не захотел. Но запись оставил.
Антон ушёл. Забрал коробку с рубанком, хлопнул багажником. Впервые за несколько недель Мила осталась в отцовском доме одна.
Она села за большой стол. На краю было тёмное пятно от горячей кастрюли. Отец ругался, когда оно появилось, а потом сказал, что стол для людей, а не люди для стола. Мила любила вспоминать эту фразу.
Теперь ей казалось, будто хорошее воспоминание испортили. Она сидела и злилась на Нину, на тетрадь, на брата. Потом — на себя за эту злость.
Муж, выслушав её вечером, не стал объяснять, каким был отец.
— Ты можешь скучать по нему и сердиться, — сказал он. — Одно другому не мешает.
— Мешает. Очень.
— Тогда пусть пока мешает.
Это оказалось полезнее утешения.
На следующей неделе Антон позвонил сам.
— Я спросил у Степана. Он тогда с ними работал.
Мила молчала.
— В общем, было примерно так. Только отец ещё сказал всем, что Нина забрала клиентов. А они к ней сами пошли, потому что обивку она лучше делала.
Брат тяжело вздохнул.
— Я ведь помню, как она приходила. Я дверь открыл. Отец велел сказать, что его нет. Мне четырнадцать было.
— Ты не виноват.
— Знаю. Но я ей сказал. Она стояла с пакетом, а я смотрел ей в лицо и врал.
Впервые они говорили об отце без привычного соревнования, кто лучше его помнит.
Решение приняли не сразу. Посчитали расходы, обсудили всё со своими семьями. Возвращать чужое легко в рассказах, когда у героя вдруг находится лишнее. У Милы предстоял ремонт крыши, у Антона дочь поступала учиться. Пришлось передвинуть планы.
Они договорились с Ниной о частях. Она сперва отказалась.
— Вы мне ничего не делали.
— Но получили то, что осталось после него, — сказала Мила. — Мы хотим закрыть и эту часть.
Нина долго вертела в руках ложку. Мила заметила, что у неё дрожат пальцы. До этой минуты ей казалось, что женщина давно оставила ту историю позади. Оказалось, просто научилась спокойно её рассказывать.
— Тогда запишем всё нормально. Чтобы потом никто не вспоминал на словах.
Антон кивнул. В этой просьбе не было недоверия лично к нему. Был опыт человека, который однажды уже поверил хорошим отношениям.
Когда они встретились в последний раз, Нина принесла маленький табурет.
— Ваш отец каркас сделал. Я сиденье. Остался у меня с тех времён. Хотела выбросить, потом пожалела. Крепкий.
Мила провела ладонью по ткани. Зелёные полоски почти выцвели.
— Зачем вы нам отдаёте?
— Вам, может, пригодится. Мне уже тесно.
Она не сказала, что простила Виктора. Не сказала, что теперь всё хорошее победило всё плохое. Убрала бумагу в сумку, застегнула молнию и спросила, не знают ли они хорошего мастера по ремонту окон.
Антон записал номер знакомого.
На годовщину отцовской смерти они снова собрались в доме. Дом пока не продавали: предстояло решить, что с ним делать. Мила принесла пирог, Антон — продукты. Сидели за старым столом и вспоминали.
— Помнишь, как он нас учил кататься? — спросил брат.
— Ты в кусты уехал.
— Зато ты сразу в него.
Они засмеялись. Потом Мила рассказала мужу про книжный шкаф, который отец собирал до ночи. Рассказала тепло, без оговорок. История про Нину не отменяла шкафа. Шкаф не отменял Нину.
Позже Антон попросил тетрадь. Открыл нужную страницу и провёл под последней строкой черту.
— Всё? — спросил он.
Мила кивнула.
Тетрадь они не выбросили. Положили в ящик стола, рядом с семейными фотографиями. А маленький табурет поставили у окна. На нём было удобно сидеть, когда чистили яблоки для пирога: крепкий деревянный каркас и мягкое сиденье, сделанные двумя разными людьми.
