Чемодан был старый, с рыжими пятнами по углам, и Галина Петровна смотрела на него без всякого волнения. Ну, чемодан и чемодан. Она с этим чемоданом ездила к маме в Саратов в девяносто восьмом. Он тогда ещё нормально закрывался.
Виктор укладывал рубашки методично, как будто в командировку. Аккуратно. Два свитера, брюки серые, брюки тёмно-синие. Пижама в клетку.
— Галь, — сказал он, не оборачиваясь, — я тебе всё объясню.
— Угу, — сказала Галина и поставила на плиту чайник. Чайник у них был пластиковый, белый, с отколотой крышечкой. Давно надо было купить новый.
— Ты понимаешь, я просто… я устал.
— От чего устал?
— От всего. От борщей каждый день. От огорода. От… ну, от всего этого.
Галина открыла шкафчик, достала две кружки, потом подумала и поставила одну обратно. Взяла свою любимую, с нарисованным котом.
— От огорода, значит.
— Ну не только. Ты же понимаешь.
— Не понимаю, Витя. Но это ничего.
Он обернулся наконец. Посмотрел на неё. Ждал, наверное, что она будет громко дышать или голос задрожит. Виктор Семёнович Климов, пятьдесят шесть лет, инженер по образованию, завскладом по жизни, стоял посреди спальни и ждал сцены.
Сцены не было.
— Галь, ну скажи хоть что-нибудь.
— А фланелевый халат не забудешь? — спросила она. — Тот, зелёный. Он в ванной на крючке.
Виктор моргнул.
— Какой халат?
— Твой. Зелёный, в полоску. Ты в нём по утрам ходишь. Там рукав немного расходится по шву, я всё собиралась зашить.
Он долго молчал. Потом сказал тихо:
— Галина, я к Любе ухожу.
— Знаю.
— Ты знала?
— Витя, вы полгода в одном отделе. Ты стал покупать новые носки. Два раза в неделю. Я сочла это намёком.
Он опять моргнул. Потом закрыл чемодан, щёлкнул замком, поднял. Встал у двери.
— Ей тридцать пять, — сказал он. Как будто это что-то объясняло.
— Поздравь её с этим, — сказала Галина и налила себе чаю.
***
Люба Сорокина работала в том же строительном тресте, что и Виктор. Галина видела её один раз на корпоративе, три года назад. Невысокая, с химической завивкой, громко смеялась. Ничего такого особенного. Обычная женщина.
Виктор уехал в пятницу вечером. Галина проводила его до калитки. Он всё оглядывался. Она не оглядывалась, потому что шла обратно в дом. Там ещё оставался чай.
Вечером позвонила соседка Зинаида Борисовна.
— Галочка, я видела, как Витя с чемоданом… он в командировку?
— Нет, Зин. Насовсем.
Пауза. Долгая такая пауза, в которой Зинаида Борисовна, судя по всему, переставляла всё в голове.
— Ой, батюшки. Ой, Галь. Ты как?
— Нормально. Чай пью.
— Галочка, ну ты держись. Ты приходи, у меня пироги завтра будут.
— Приду, Зин. Спасибо.
Она положила трубку и посидела немного в тишине. Тишина была непривычная. Обычно Виктор по вечерам смотрел телевизор в зале, и оттуда доносилось приглушённое бормотание каких-то программ. А сейчас было тихо. Совсем тихо.
Галина выдохнула.
В груди что-то отпустило. Не больно, нет. Скорее как будто всё это время она чуть-чуть сутулилась, а сейчас выпрямила спину. Вот так.
Она допила чай, вымыла кружку с котом и легла спать. Спала крепко, без снов.
***
Поселок Берёзовый был небольшим. Триста семей, один магазин «Удача», почта, фельдшерский пункт и остановка, откуда два раза в день ходил автобус до районного центра. Все всё про всех знали. Это было неизбежно, как погода.
К субботе уже знали все.
Галина вышла в огород, и почти сразу из-за забора показалась голова Клавдии Николаевны, другой соседки, с противоположной стороны. Клавдия Николаевна была женщиной крупной, с руками как лопаты и сочувствием как наводнение.
— Галя! Голубушка! Я слышала!
— Слышала, значит, — согласилась Галина и взяла тяпку.
— Ну как ты? Ну что ты? Ты только не замыкайся в себе. Ты плачь, плачь. Слёзы, они помогают.
— Спасибо, Клав. Вот картошку прополю и подумаю.
Клавдия Николаевна хотела ещё что-то сказать, но Галина уже шла между грядками. Картошка стояла ровными рядами, хорошая, крепкая. Галина сама сажала в мае, как всегда.
Она остановилась посреди огорода и огляделась.
Двадцать восемь лет они с Виктором жили в этом доме. Двадцать восемь лет она сажала картошку, потом копала картошку, потом мыла картошку, варила, жарила, делала пюре, запекала, терла на драники. Каждый год. Мешок за мешком.
Виктор картошку особенно и не любил. Предпочитал макароны. А она всё равно сажала. Привычка.
Галина постояла. Потом тихонько сказала вслух, в тёплый майский воздух:
— А зачем?
Ответа не было. Только воробей прыгал по забору и деловито посматривал на неё.
— Правильно, — сказала она воробью. — Незачем.
И пошла в дом за лопатой.
***
Она выкопала картошку в понедельник. Всю. До последнего куста. Работала часа три, не переставая. Клавдия Николаевна пришла к забору снова, увидела, открыла рот и долго не могла закрыть.
— Галя, ты что делаешь?
— Огород перепланирую.
— Куда картошку?
— Тебе отдам, если хочешь. Пропадать не дам.
— Но… зачем?
— Цветы посажу, Клав. И малину. И, может, беседку поставлю.
Клавдия Николаевна ушла к себе. Через полчаса пришла опять, теперь с Зинаидой Борисовной. Они стояли у забора плечом к плечу и смотрели на голую землю с видом, как будто им объявили что-то очень серьёзное.
— Галочка, — начала Зинаида, — ты отдохни. Ты, наверное, не спишь, не ешь…
— Сплю хорошо, ем нормально. Вчера пельмени варила.
— Пельмени? Сама?
— Ну а кто же.
— Но зачем огород-то? — Клавдия всё не отходила от темы картошки. — Там же такая земля. Жирная. Родит хорошо.
— Родит, — согласилась Галина. — Вот пусть цветы и родит. У меня ещё тюльпаны в ящике стоят, три года не сажала, всё не было места.
Соседки переглянулись.
— Может, к врачу? — осторожно предложила Зинаида.
— Обязательно. На той неделе к окулисту записалась. Очки надо менять, — Галина воткнула лопату в землю. — Чай будете?
Они пили чай на террасе. Галина достала печенье «Юбилейное», порезала колбасы, которую никогда не резала раньше, потому что Виктор её не любил. Вот он и не ел, и она не ела, и колбаса лежала в холодильнике просто так.
Зинаида осторожно ела печенье и поглядывала на неё.
— Галь, ты что, совсем не переживаешь?
— Переживаю, — честно ответила Галина. — Тридцать лет прожили, это много. Всякое вместе было. Переживаю.
— Но не плачешь.
— Зин, я две недели назад поняла, что он уйдёт. Наплакалась тогда. Сейчас уже как-то… нет.
— А вдруг вернётся?
Галина помолчала. Взяла кружку с котом.
— Ну вернётся, — сказала она. — И что тогда?
Соседки снова переглянулись. Этот вопрос явно не входил в их план разговора.
***
Дочь позвонила в среду. Ирочка жила в областном центре, работала в банке, была занята и деловита. Голос у неё был напряжённый.
— Мама, папа мне звонил.
— Я знаю, что звонил, — сказала Галина. Она в это время пила кофе. Настоящий, молотый. Раньше она пила растворимый, потому что Виктор говорил, что от настоящего у него изжога.
— Мама, ты как?
— Хорошо, Ир.
— Мама, не надо держаться. Ты можешь поплакать.
— Ир, вы все так говорите. Я уже поплакала. Теперь кофе пью.
— Может, мне приехать?
— Приедь на выходных, я рада буду. Только не жалеть меня, договорились? Просто так приедь.
Молчание.
— Мам, ты точно нормально?
— Точно. Я вот что хотела спросить. Ты знаешь, где купить скутер?
— Что?
— Скутер. Ну, двухколёсный, моторный. Небольшой.
— Мама, зачем тебе скутер?
— Ездить. У нас автобус два раза в день, ты же знаешь. До поликлиники пешком сорок минут. Хочу скутер.
— Мам…
— Ир, я серьёзно. Погугли, пожалуйста, что бывает. Недорогое что-нибудь, но чтоб нормальное. И чтоб красивое.
Ирочка что-то погуглила. Нашла «Ветерок-50», бирюзового цвета, в магазине в районном центре. Позвонила через час.
— Мам, там есть бирюзовый. Или красный.
— Бирюзовый, — сразу сказала Галина. — Бирюзовый хороший.
***
Скутер привезли через неделю. Галина заплатила из тех денег, что копила на новый холодильник, и нисколько не пожалела. Холодильник пока работал. А вот жизнь не ждала.
«Ветерок» стоял у крыльца и блестел. Бирюзовый, с хромированными зеркалами. Галина обошла его кругом раз пять, потрогала руль, посмотрела на спидометр.
Из-за забора немедленно появилась Клавдия Николаевна.
— Батюшки. Это что?
— Скутер.
— Вижу, что скутер. Зачем?
— Ездить, Клав.
— Галя, ты в жизни на нём не ездила.
— И что? Научусь. Мне пятьдесят три, а не сто три.
Клавдия смотрела на неё долго. Потом вдруг сказала:
— Шлем купи. Обязательно.
— Уже купила. Белый, с цветочками.
Клавдия Николаевна ушла к себе, качая головой. Но по спине видно было, что она улыбается.
Галина взяла скутер за руль, откатила за калитку, уселась. Ключ в замке, ручка газа, и вот он, первый осторожный круг по улице. Потом второй. Потом она разогналась немного, и ветер ударил в лицо, и она засмеялась.
Вот просто засмеялась, громко, на всю улицу.
Третья соседка, Марья Степановна, пожилая, суховатая, вышла на крыльцо посмотреть. Постояла. Потом вдруг тоже заулыбалась, хотя и сама, наверное, не заметила.
***
В июне Галина поехала в парикмахерскую. Не к местной Люде, которая стригла всех одинаково, а в районный центр. На скутере, конечно. В шлеме с цветочками. Тридцать минут по прямой дороге, мимо полей, мимо берёзовой рощи. Хорошо.
Парикмахера звали Света, лет тридцать с небольшим, бойкая.
— Что делаем? — спросила она, рассматривая Галину в зеркало.
— Коротко. Каре, что ли. И цвет поменять. Вот это всё, — Галина показала на свою давно отросшую и привычно завитую голову, — вот это убрать.
— О, — сказала Света, — это интересно. Вы, наверное, много лет так носили?
— Лет двадцать пять. Муж любил.
— А сейчас?
— А сейчас мне нравится короче.
Света работала долго, с удовольствием, разговаривала про всё подряд. Галина смотрела в зеркало и видела, как из-под привычной прически появляется что-то другое. Незнакомое, но не чужое.
Когда всё было готово, она долго смотрела на себя. Каре чуть ниже ушей, волосы с тёплым каштановым оттенком, лёгкие, не завитые.
— Ну как? — спросила Света с профессиональным любопытством.
— Хорошо, — сказала Галина. — Лет десять сбросила.
— Вот! — обрадовалась Света. — Я так и думала!
Обратно Галина ехала медленнее обычного. Не потому что устала, а потому что хотела ехать медленно. Смотреть по сторонам. Видела, как цветёт клевер в поле, как стрижи носятся над крышами. Раньше она никогда не замечала стрижей.
***
В июле она купила платье.
Это был уже, конечно, совсем другой уровень происходящего. Галина двадцать лет ходила в джинсах и футболках, а летом в халатах. Халаты были удобны для огорода. Но огород теперь не картофельный. Там рос флокс, и пионы, и ромашки, и под старой яблоней она поставила лавочку.
Платье было тёмно-синее, в мелкий белый горошек. Длина до колена. Лёгкое, на широких бретелях.
Она примерила его дома, встала перед зеркалом. Вот это да.
Галина Петровна Климова, пятьдесят три года, смотрела на себя и думала, что она вполне ничего. Нормально выглядит. Даже хорошо выглядит.
Спина больше не ныла по вечерам. Это было странно, потому что спина ныла года три, наверное. Она думала, это от огорода. Оказалось, нет.
Видимо, это было от чего-то другого.
***
День рождения у Галины был восьмого августа. Пятьдесят четыре года. Она решила устроить праздник в саду, как никогда не делала раньше.
Раньше дни рождения проходили так. Собирались родственники, в основном Викторовы. Ели за большим столом. Потом мужики уходили на террасу, и Виктор там сидел с братом и свояком. Галина убирала со стола. Потом мыла посуду. Потом все расходились.
Один раз она попросила в подарок абонемент в бассейн. Виктор сказал: зачем тебе бассейн, езди в поликлинику на физиотерапию.
Теперь она сама была себе именинница и организатор.
Позвала Зинаиду с её мужем Иваном, Клавдию, Марью Степановну, двух бывших коллег из школы, где когда-то работала библиотекарем. Позвала Ирочку с мужем и внуком Егоркой. Позвала ещё соседа через два дома, Николая Васильевича, вдовца, который жил один и которому Галина иногда передавала через забор пирожки. Он всегда благодарил аккуратно и немного церемонно, как будто получал приглашение на приём.
Столы она поставила прямо в саду, под яблоней. Накрыла клетчатыми скатертями. Нарезала всего, что хотела сама, а не то, что любили другие. Сёмгу, маслины, сыр с плесенью, к которому Виктор всегда говорил, что это не еда. Квасу поставила три кувшина. Испекла торт с малиной.
Малину собрала со своей же малины, которую посадила в июне вместо картошки.
День был ясный, с лёгким ветерком. Флоксы как раз распустились в полную силу и пахли так, что голова кружилась.
Егорка носился по саду и гонял кота. Зинаида пила чай и говорила, что давно так хорошо не сидела. Клавдия съела три куска торта и сказала, что завтра же запишется на скандинавскую ходьбу. Марья Степановна, обычно молчаливая, вдруг начала рассказывать, как в молодости ходила на танцы, и сама же над собой посмеивалась.
Николай Васильевич пришёл с букетом. Розы, жёлтые. Он протянул их Галине и сказал:
— С днём рождения, Галина Петровна. Желаю вам… — он помолчал, подбирая слова. — Желаю вам всего, что вы сами захотите.
— Спасибо, Николай Васильевич.
Он сел в стороне, но не отдельно. Иван со своей скамейки что-то ему сказал, Николай засмеялся. У него был хороший смех, негромкий.
Галина весь вечер замечала, что смеётся сама. Громче обычного. И это было хорошо.
***
Виктор приехал девятого, на следующий день после дня рождения.
Галина как раз собирала пустые стаканы с сада и снимала скатерти. Трава была ещё немного примята от столов. Флоксы стояли как ни в чём не бывало.
Он вошёл через калитку. Она его увидела и остановилась со стаканами в руках.
Виктор похудел. Заметно. И как-то стал меньше, что ли. Не ростом, конечно, а вот так, общим видом.
— Здравствуй, Галь.
— Здравствуй, Вить.
— Ты… — он огляделся. — У тебя тут всё переменилось.
— Переменилось.
— Картошки нет.
— Нет. Зато малина есть.
Он помолчал. Прошёл немного вперёд, постоял у яблони, посмотрел на лавочку.
— Красиво, — сказал он тихо, как будто через силу.
— Садись, — сказала Галина. — Чаю хочешь?
— Хочу.
Она занесла стаканы в дом, поставила чайник. Вынесла на террасу две кружки. Свою с котом и обычную, в синий горошек. Отрезала торт, остатки вчерашнего.
Виктор смотрел на кусок торта.
— Ты пекла?
— Пекла. С малиной. Попробуй.
Он попробовал. Молчал.
— Галь. — Голос у него был тихий. Не обычный его голос, солидный. — Я приехал поговорить.
— Говори.
— Я ошибся.
Она не ответила. Подождала.
— Галь, это… всё не так. Я думал, что… ну, что вот оно, новое. А там… — он махнул рукой. — Там всё не то.
— Что, Люба оказалась не такой?
— Галь…
— Вить, я без осуждения спрашиваю. Просто интересно.
Он смотрел на торт.
— Она хорошая. Но там… не то. Другое. Я не знаю, как объяснить.
— Не надо объяснять.
— Галь, я хочу вернуться.
Она выпила чай. Медленно. Поставила кружку. Посмотрела на него. На его помятый вид, на тёмные круги под глазами, на пиджак, который был ему теперь широковат.
— Нет, Вить.
— Галь…
— Нет. Не потому что обижена. Просто нет. Мы уже прожили своё вместе. Хорошо прожили, местами. Но это было своё время, и оно прошло.
— Ты встретила кого-то?
— Нет, — сказала она. — Это не про кого-то. Это про меня.
Он долго молчал. Съел торт. Допил чай.
— Как ты? — спросил он наконец, уже по-другому. Без просьбы, просто так.
— Хорошо, Вить. Правда хорошо.
— Вижу, — сказал он. — Похорошела.
— Ну вот.
Он встал. Взял со стола ключи, которые положил, когда пришёл. Потом задумался и оставил их лежать.
— Ключи возьми, — сказала Галина. — Мне не нужны.
— Может, всё-таки…
— Возьми, Витя.
Он взял. Пошёл к калитке. Обернулся.
— Торт очень хороший, — сказал он.
— Заходи когда-нибудь. Ещё испеку.
Он ушёл. Галина посмотрела ему вслед. В груди ничего особенного не было. Ни радости, ни горя. Просто тихо.
Она убрала его кружку, вымыла, поставила на место. Взяла свою с котом, долила чаю. Взяла последний кусок торта.
За забором хлопнула калитка у Николая Васильевича. Он вышел в огород, увидел её, приподнял руку в приветствии.
— Добрый вечер, Галина Петровна.
— Добрый, Николай Васильевич.
Он стоял и, кажется, хотел что-то сказать ещё. Она ждала. Он не сказал. Пошёл к своим грядкам.
Ну, значит, в другой раз.
***
Август шёл и шёл. Жаркий, густой, пахнущий скошенной травой и антоновскими яблоками, которые уже начинали падать с дерева.
Галина жила.
По утрам она вставала в семь, варила кофе настоящий, молотый, садилась на лавочку под яблоней и сидела минут двадцать просто так. Просто смотрела на сад. Это было новое. Раньше по утрам она сразу начинала что-то делать, бежать, готовить завтрак, собирать на работу, потом просто по привычке бегать.
Теперь она сидела двадцать минут. И это было правильно.
Флоксы отцветали, зато зацветали астры. Малина уродилась хорошо, она наварила джема шесть банок. Под яблоней подстелила старый ковёр, поставила ещё один стул, чтобы можно было читать.
Стала читать. По-настоящему, не по страничке перед сном, а долго, по полдня.
Зинаида увидела её однажды с книгой под яблоней и остановилась у забора.
— Галь, ты что, дел нет?
— Есть, Зин. Потом сделаю.
— Ну, — сказала Зинаида неопределённо. — Дела-то не ждут.
— Ждут, Зин. Я проверяла.
***
Клавдия всё-таки записалась на скандинавскую ходьбу. Пришла к Галине, сказала об этом и смотрела как будто ждала реакции.
— Молодец, — сказала Галина.
— Смешно, наверное? В моём возрасте.
— Тебе сколько лет?
— Шестьдесят один.
— И что?
Клавдия помолчала.
— А ты больше не будешь борщи варить? — вдруг спросила она. Непонятно откуда вопрос, но понятно, о чём.
— Буду, — сказала Галина. — Когда захочу. Когда не захочу, не буду.
— А… как это?
— Вот так.
Клавдия ушла, задумавшись.
Через две недели она покрасила калитку в жёлтый цвет. Сама, без мужа. Муж у неё был тихий, незаметный, и что он думал о жёлтой калитке, никто не знал. Может, ничего. Может, ему тоже нравилось.
***
Марья Степановна, та самая, что рассказывала про танцы, нашла в интернете видеоуроки бальных танцев. Об этом стало известно на остановке, когда она сама же и сказала, без всякого смущения.
— Мне правнучка показала, — сказала Марья Степановна. — Я пробую. Вальс пока не идёт, но румба ничего.
— Румба? — переспросила женщина с сумками.
— Румба, — подтвердила Марья Степановна. — Вы пробовали?
Женщина с сумками долго молчала. Потом сказала:
— Нет. Но теперь думаю.
В поселке Берёзовый что-то потихоньку менялось. Не сразу, не громко. Просто у Зинаиды вдруг появилось новое увлечение, она начала делать мыло ручной работы и продавать через интернет. У Клавдии жёлтая калитка. У Марьи Степановны румба.
Галина ни к чему этому себя не причисляла. Она просто жила. Но если подумать, то, может, что-то такое и правда происходило. Что-то общее.
***
В сентябре она поехала на скутере в поликлинику, сменила очки. Новые оказались совсем другими. Оправа округлая, тёмно-бордовая. Оптик сказал, что очень идут. Галина посмотрела на себя в зеркало у стойки и подумала, что идут.
На обратной дороге остановилась у магазина «Удача». Зашла, купила сыр с плесенью, который теперь покупала регулярно, хлеб ржаной и крем от «Вишневого сада» с ромашкой, который давно хотела попробовать.
У кассы стояла незнакомая женщина, примерно её возраста. Смотрела на крем.
— Это хороший? — спросила она у Галины.
— Не знаю ещё, только беру первый раз. Говорят, хороший.
— Я тоже тогда возьму.
Они вышли вместе. Женщина смотрела на скутер.
— Это ваш?
— Мой.
— Сами ездите?
— Сама.
Женщина помолчала.
— Я тоже хочу, — сказала она. — Боюсь.
— Я тоже боялась, — сказала Галина. — Первый круг по улице коленки дрожали.
— И как?
— И отлично.
Женщина улыбнулась.
— Меня Тамара зовут.
— Галина.
Они постояли ещё немного. Разошлись. Но Тамара обернулась.
— Вы с Берёзового?
— Да.
— Я с Сосновки, рядом. Может, как-нибудь… В общем, если не против.
— Не против, — сказала Галина.
***
Николай Васильевич всё-таки пригласил её на чай. Это случилось в конце сентября, когда она собирала яблоки и уронила несколько через забор на его сторону.
Она полезла через калитку за яблоками, он вышел из дому.
— Галина Петровна, давайте я соберу.
— Ничего, я сама.
Он всё равно нагнулся и поднял яблоки. Протянул ей.
— Хорошие антоновки, — сказал он. — Я раньше тоже выращивал.
— А сейчас?
— Дерево засохло, не выжило. Я не очень хороший садовник.
— Хотите, дам черенок по весне? У меня яблоня старая, но черенки берёт.
Он посмотрел на неё.
— Хочу. — Помолчал. — Галина Петровна, у меня чай готов. Зайдёте?
Она зашла.
У него в доме было чисто, но как-то… пусто. Не плохо, просто пусто. Видно было, что он давно один. Занавески старые, но выстиранные. На столе клеёнка с геометрическим рисунком, советская ещё.
Чай оказался хорошим. «Луговой», с чабрецом.
Они разговаривали долго. О яблонях сначала, потом о книгах, потом о том, как поселок изменился за тридцать лет. У него была жена, она умерла четыре года назад. У него был сын в Перми, звонил по воскресеньям. Он работал раньше агрономом, теперь на пенсии, скучал по работе, но не слишком.
— Чем занимаетесь сейчас? — спросила Галина.
— Читаю много. Хожу. Иногда помогаю соседям с огородом, кому трудно.
— Хорошо, — сказала она.
— Не скучно?
— Нет. Не скучно.
Она уходила уже в темноте. У калитки он сказал:
— Галина Петровна, я рад, что вы зашли.
— Я тоже рада, Николай Васильевич.
Она шла домой и думала, что у него хороший чай. И разговаривать с ним легко. Это было приятное открытие, хотя и негромкое.
***
Октябрь пришёл желтый, ветреный. Галина убирала сад, готовила цветы к зиме, укрывала малину. Работы было меньше, чем раньше с картошкой. Она успевала всё и ещё оставалось время.
Ирочка приехала с Егоркой на выходные. Они сидели в саду, пока было тепло, пили какао. Егорка бегал за опавшими листьями и складывал их в кучу.
— Мам, — сказала Ирочка, — ты другая стала.
— Это плохо?
— Нет. Просто другая. Волосы, очки… Ты похожа на себя, только больше.
Галина засмеялась.
— Это как понять?
— Ну, — Ирочка подбирала слова, — раньше ты как будто немного стёртая была. А сейчас яркая. Вот.
— Яркая, — повторила Галина. Слово ей понравилось.
Егорка подбежал с охапкой листьев, высыпал на стол.
— Баба Галя, смотри!
— Красивые, — сказала Галина. — Давай в вазу поставим.
— Листья не ставят в вазу, — сказал Егорка с видом знатока.
— Мы поставим. Мы можем.
Он подумал.
— Можем, — согласился он.
***
К Зинаиде однажды пришла племянница из города, молодая, усталая. Сидела на кухне и жаловалась, что жизнь не та, что ей уже тридцать два и ничего нет, и вообще всё поздно.
Зинаида потом рассказывала Галине на улице, качая головой.
— Представляешь, Галь? Тридцать два и говорит, поздно. Я ей говорю, ты что, деточка. А она мне, ну а что дальше?
— И что ты ей ответила? — спросила Галина.
— Я ей про тебя рассказала. Как ты скутер купила. Как цветы посадила.
— И?
— Она спрашивает, а ей сколько лет? Я говорю, пятьдесят четыре. Она помолчала и говорит, надо же. Значит, не поздно.
Галина улыбнулась.
— Вот именно.
— Галь, а тебе не страшно было? Ну, когда Витя ушёл? Одной?
Галина подумала честно.
— Первую ночь немного. Потом нет. Потом было… просторно.
— Просторно?
— Ну, это трудно объяснить. Как будто раньше всё время думаешь, что вот он придёт, что вот надо успеть, что вот надо то и это. А тут думаешь только о том, что сама хочешь. И оказывается, что ты хочешь много всего. И это… хорошо.
Зинаида молчала. Потом сказала:
— Галь, а можно я тоже буду мыло продавать? Я имею в виду… продолжать. Вдруг я ерунду затеяла.
— Зин, уже заказы есть?
— Три.
— Это не ерунда, — сказала Галина. — Это бизнес.
***
В начале октября она встретила Тамару из Сосновки. Та приехала на велосипеде, в магазин. Они разговорились у входа.
— Я думала про скутер, — сказала Тамара. — Боюсь.
— Приедь в воскресенье, — сказала Галина. — Я тебе дам попробовать. Медленно, во дворе.
Тамара приехала. Попробовала. Медленно, по двору, два круга. Потом ещё три. Потом сказала:
— Батюшки. Это же просто.
— Просто, — согласилась Галина.
Они пили чай на террасе. Тамара рассказала, что тоже живёт одна уже три года, после того как дети выросли и разъехались, а муж… ну, в общем, по-разному бывает.
— Скучно? — спросила Галина.
— Бывает. Но не так, как раньше думала. Раньше думала, одна, значит, плохо. А сейчас думаю… по-разному.
— По-разному, — повторила Галина. — Это правильно.
Они пробыли ещё часа два. Разошлись уже в сумерках. Договорились, что Тамара приедет через неделю.
***
Ноябрь занёс снег, и Галина смотрела из окна на засыпанный сад. Флоксы спали, малина стояла укрытая. Яблоня была голая, красивая. Под ней лавочка, тоже в снегу.
Она сварила борщ. Сама себе, небольшую кастрюлю. Поставила чистую скатерть. Белую, льняную, которая раньше лежала в шкафу на праздник. Теперь она решила, что каждый день достаточно праздничный для белой скатерти.
За окном тихо сыпал снег. Борщ пах хорошо.
Она нарезала хлеб, тонкими ломтями, только для себя.
Это была маленькая деталь, которую она сама не объяснила бы словами. Раньше она резала хлеб толстыми ломтями, такими, чтобы хватало на семью. Сейчас нарезала тонко, по одному куску, как хотела.
Просто потому что теперь можно так.
***
К Новому году она накупила гирлянд и обмотала яблоню. Со стороны это выглядело, наверное, немного чудно. Но ей нравилось. По вечерам огни мигали через окно, и это было красиво.
Николай Васильевич однажды проходил мимо и остановился.
— Красиво, — сказал он через забор.
— Нравится, — согласилась она.
— Вы будете встречать Новый год?
— Ирочка с семьёй приедет. И подруги соберутся.
— Хорошо, — сказал он. И немного помолчал. — Галина Петровна, я хотел спросить… в следующую субботу я собирался сходить в районный центр, там в библиотеке выставка открывается. Если вам интересно… вдвоём, может, поедем?
Она посмотрела на него. Он смотрел на яблоню, не на неё.
— Интересно, — сказала она. — Поедем.
Он кивнул. Пошёл дальше.
Галина вернулась в дом. Поставила чайник. Подумала, что в субботу наденет синее платье в горошек, если не слишком холодно. А если холодно, то возьмёт пальто, новое, которое купила в октябре. Бордовое, с большими пуговицами.
Чайник закипел раньше, чем она успела о чём-нибудь ещё подумать.
***
Зима шла. Жизнь шла.
Галина ходила к Клавдии смотреть, как та научилась делать скандинавские палки из лыжных, потому что настоящие показались дорогими. Клавдия демонстрировала технику и была горда. Галина искренне хлопала.
Марья Степановна выучила вальс. Об этом сообщила сама, на остановке, той же женщине с сумками.
— Помните, я говорила про румбу? Вот. И вальс теперь.
Женщина с сумками сказала, что она тоже нашла уроки. Правда, не танцев, а акварельной живописи. Но тоже хорошо.
Зинаида продала двадцать наборов мыла через интернет и заказала новые формочки.
Тамара из Сосновки купила скутер. Тоже «Ветерок», только красного цвета. Позвонила Галине и сказала об этом так, что слышно было через телефон, как она улыбается.
***
А в конце января, когда мороз немного отпустил и снег лежал уже рыхлый, усталый, пришла Клавдия Николаевна с пирогом и с вопросом.
— Галь, — спросила она, устраиваясь за столом, — тебе не жалко? Ну вот так? Тридцать лет жизни.
Галина налила чай. Поставила кружки. Свою с котом. Клавдиину, в цветочек.
Подумала.
— Жалко, — сказала она. — Время жалко. Которое себе не дарила.
Клавдия помолчала.
— Это как понять?
— Ну вот как. Я двадцать лет хотела каре. И не стригла. Я три года хотела скутер. И не покупала. Я всегда хотела цветы вместо картошки. Не сажала.
— Витя не давал?
— Витя не запрещал. Просто… так получилось. Всё потом, всё не время, всё сначала то, потом это. — Галина взяла кружку. — Вот это жалко.
— А его самого?
Галина отпила чай.
— Витю жалею немного. Он хороший человек, Клав. Просто мы с ним к этому возрасту стали совсем разные. Жалею, что не поговорили раньше. Но это уже не изменить.
— А Люба эта?
— А при чём тут Люба. Она тут ни при чём.
Клавдия потрогала свой пирог.
— Галь, а ты с Николаем-то…
— Клав.
— Ну я ж по-дружески.
— Выставка была хорошая, — сказала Галина и улыбнулась. — Интересно поговорили.
— И всё?
— И всё. Пока.
— Пока, — повторила Клавдия с явным удовлетворением. Всё, что нужно, она услышала. «Пока» это было многое.
Они пили чай, ели пирог, и за окном шёл лёгкий снег, и было тихо, и хорошо, и немного смешно, и немного тепло, и вообще правильно.
Жизнь после пятидесяти четырёх шла своим ходом. Не торопливо, но верно. И в этом была какая-то очень простая и очень большая правда, которую не нужно было никому объяснять.
