«Ты же просто сидишь за машинкой»: после этих слов я перестала делить с подругой выручку пополам**
Мы с Аллой дружили девятнадцать лет. Я знала, что она не ест укроп, боится стоматологов и, когда нервничает, начинает поправлять на собеседнике воротник. Она знала, что я не умею отказывать людям, которые говорят: «Мне только на пять минут».
Наверное, именно поэтому наша мастерская сначала казалась хорошей идеей.
Алла нашла помещение на первом этаже жилого дома: две комнаты, маленький туалет, окно на остановку. Она договорилась с хозяйкой об аренде, придумала название «Петелька», заказала вывеску. Я привезла две швейные машинки, оверлок, утюг и коробки с нитками, которые собирала годами.
— Ты будешь отвечать за пошив, я — за людей и всё остальное, — сказала Алла, когда мы сидели на полу среди рулонов ткани. — Доходы пополам. Мы ведь обе работаем.
— Давай запишем, кто за что отвечает, — предложила я.
Алла посмотрела на меня с таким удивлением, будто я попросила расписку за подаренный ей на день рождения шарф.
— Марин, мы с тобой что, чужие?
Я засмеялась и достала ножницы из коробки.
Первую неделю Алла приходила раньше меня. Мыла окно, разговаривала с прохожими, развешивала образцы. Она умела так встретить человека, что тот уходил с ощущением, будто его любимое пальто уже спасено, хотя мы ещё даже не посмотрели на подкладку.
Я этого не умела. Когда клиентка спрашивала, можно ли укоротить брюки «буквально сегодня», я начинала объяснять, сколько у нас заказов. Алла отвечала иначе:
— Давайте посмотрим, что можно придумать.
А потом наклонялась ко мне и шептала:
— Ну пожалуйста. Она завтра уезжает.
Брюки я подшивала вечером. Один раз, второй, третий. Мы задерживались вместе, и мне казалось, что всё честно.
На втором месяце Алла стала уходить в шесть.
— Я телефон заберу, если кто-то напишет, отвечу из дома, — говорила она, застёгивая куртку. — Ты долго ещё?
— Часов до восьми.
— Бедная ты моя. Выключи обогреватель, когда будешь уходить.
Она действительно отвечала клиентам из дома. Я видела сообщения даже ночью: размеры, фотографии, вопросы, можно ли перешить платье, если молния разошлась за день до свадьбы. Алла не отдыхала. Просто её работа заканчивалась там, где начиналась моя вторая смена.
В конце ноября нам принесли зелёное бархатное платье. Его надо было подогнать по фигуре и поменять подкладку. Хозяйка платья, высокая женщина по имени Инна, стояла перед зеркалом и сжимала в руках телефон.
— Я в субботу иду на юбилей к сестре, — сказала она. — Мне очень хочется именно его надеть. Я понимаю, что поздно пришла.
Я посмотрела на швы. Бархат был старый, кое-где истёртый. Подкладка держалась на честном слове.
— С подкладкой это большая работа, — сказала я. — К субботе могу не успеть.
— Успеем, — сказала Алла за моей спиной. — Марина у нас волшебница.
Инна улыбнулась с таким облегчением, что спорить при ней я не стала.
Когда дверь закрылась, я спросила:
— Ты видела, сколько там работы?
— Видела, как она расстроилась. Мы можем взять доплату за срочность.
— Доплата не добавит мне часов в сутках.
— Я помогу, — сказала Алла. — Распороть смогу.
В четверг она два часа выпарывала подкладку. Потом пришёл курьер с рекламными листовками, позвонила хозяйка помещения, зашла женщина с тремя куртками. Алла переключилась на них. Я осталась с платьем.
В пятницу вечером подруга принесла мне кофе и булочку. Поставила на стол рядом с булавками.
— Ты уже ела?
— Булочку сегодня нет.
— Марин, я же вижу, что ты злишься.
— Я устала.
— Так сказала бы прямо, что не возьмёшь заказ.
Я подняла голову. Алла села напротив, но куртку не сняла.
— Я сказала, что не успею. Ты сказала клиентке, что успеем.
— Хорошо, я ошиблась. Но теперь же ты почти закончила?
«Почти» означало ещё часа четыре.
Я пришила последнюю петлю в половине первого ночи. Дома не стала даже греть ужин. Села на край ванны, чтобы снять обувь, и обнаружила на колготках две маленькие дырки от иглы. Не помнила, когда уколола ногу.
Инна забрала платье в субботу. Оно сидело отлично. Она долго смотрела на себя в зеркало, потом обернулась:
— Спасибо вам обеим. Вы не представляете, как я боялась, что придётся покупать новое.
Алла проводила её до двери. Когда Инна ушла, подруга подошла ко мне и обняла за плечи.
— Видела? Ради такого и работаем.
Я кивнула. Радость была, конечно. Только какая-то короткая. Её сразу накрыло желанием сесть.
В тот вечер мы подсчитывали выручку за месяц. Алла принесла пирожные из пекарни напротив, разложила чеки по стопкам и радовалась каждой цифре.
— Смотри, мы уже почти вышли на нормальный доход. А весной пойдут выпускные платья.
— До выпускных надо дожить, — сказала я.
— Что ты сегодня такая мрачная?
— Я хочу пересмотреть, как мы делим деньги.
Она отодвинула калькулятор.
— В каком смысле?
— У нас пополам вся выручка после расходов. Но мы не считали часы. И не считали, сколько стоит оборудование. Обслуживание оверлока я оплатила сама.
— Потому что это твой оверлок.
— Он работает на наши заказы.
— Марин, подожди. Я арендой занималась, клиентов привожу, материалы заказываю. Ты же просто сидишь за машинкой. Не в том смысле, что это легко, — быстро добавила Алла. — Я хочу сказать, что каждый делает свою часть.
Я помню, как тикали дешёвые настенные часы над дверью. Раньше я их не замечала.
— Повтори, пожалуйста, — сказала я.
— Я неудачно выразилась.
— Нет. Объясни, какую часть моей работы ты называешь «просто сидишь».
Алла сняла очки и положила их на стол.
— А ты объясни, почему мы сейчас разговариваем как люди, которые друг друга ненавидят. Я весь месяц бегала между клиентами и поставщиками. Ты видела, сколько раз мне звонили? Я тоже устала.
— Я верю. Именно поэтому предлагаю считать. Не мериться усталостью на глаз.
Она молчала. Потом спросила:
— Ты думаешь, я тебя обманываю?
— Я думаю, что мы не знаем, сколько кто вкладывает. И начали злиться друг на друга вместо того, чтобы узнать.
Алла посмотрела на разложенные чеки.
— Можно было сказать раньше.
— Можно. Я пыталась до открытия.
Она поняла, о каком разговоре я напоминаю, и поморщилась.
— Про бумажку? Ты теперь это мне припоминать будешь?
— Нет. Хочу, чтобы мы её наконец написали.
В понедельник Алла принесла толстую тетрадь в клетку. На первой странице написала: «Заказы, часы, расходы». Ровным школьным почерком.
— Давай месяц попробуем, — сказала она. — Только всё записываем. И твои вечерние часы, и мои звонки из дома. Ничего не забываем.
Первые дни получались смешные разговоры.
— Я двадцать минут искала молнию нужного цвета, — говорила Алла. — Это считается?
— Конечно.
— А если я по дороге домой зашла посмотреть, есть ли такая в магазине?
— Считается.
— А кофе клиентке?
— Если хочешь, записывай. Потом решим, что из этого оплачивается мастерской, а что мы делаем по доброй воле.
На второй неделе выяснилось, что Алла отвечает на сообщения после десяти вечера. На третьей — что я трижды бесплатно переделала вещи после примерки, потому что нам обеим было неловко сказать клиенткам: первоначальный заказ изменился.
Однажды я застала Аллу над тетрадью. Она водила пальцем по странице и что-то считала в телефоне.
— Что там? — спросила я.
— Мы берём слишком мало за срочные заказы.
— Да.
— Особенно когда я обещаю их, не спросив тебя.
Она произнесла это спокойно. Я села рядом.
— А я слишком долго возилась с тем пальто. Можно было раньше сказать, что подкладка порвётся снова, и предложить другую ткань.
— Я бы всё равно уговаривала тебя поставить старую. Она же так просила.
— Вот поэтому нам и нужен список того, что мы обещаем клиенту до примерки.
Алла закрыла тетрадь.
— Знаешь, что меня тогда больше всего задело? Не деньги. Я услышала: «Ты тут бесполезная, я одна работаю».
— Я так не говорила.
— Знаю. А я не хотела сказать, что ты просто сидишь. Но сказала. Мне стыдно.
Это было первое извинение за три недели. Я обнаружила, что ждала его, хотя за это время мы успели обсудить всё, кроме той фразы.
— Мне тогда хотелось уйти, — призналась я. — Прямо в тот вечер, когда мы считали деньги.
— И почему не ушла?
— Не знаю. Наверное, потому что знала: ты на следующий день откроешь мастерскую одна и будешь до обеда объяснять людям, почему мы пока не принимаем ремонт. А потом мне позвонишь и скажешь, что ненавидишь эту тетрадь.
Алла фыркнула.
— Уже ненавижу. Особенно графу «звонки после двадцати одного ноль-ноль».
— Можешь их не принимать.
— Могу. Представляешь, пришлось записать десять часов, чтобы это понять.
В конце месяца мы не вывели волшебную формулу. Зато установили часы приёма заказов, цену срочной работы и отдельную сумму на ремонт оборудования. Часть дохода решили оставлять в мастерской, остальное делить с учётом того, сколько работы каждая выполнила. Мы договорились пересматривать условия, если объём заказов изменится.
Я впервые за долгое время ушла домой в семь. Алла закрыла дверь вслед за мной и вдруг окликнула:
— Марин! В пятницу Инна придёт с юбкой. Я сказала ей, что мы сначала посмотрим вещь и назовём срок.
— А она что?
— Сказала: «Как удобно. Я как раз никуда не спешу».
Мы обе рассмеялись.
Иногда я думаю о том вечере с пирожными и калькулятором. Мы сидели за одним столом, говорили об одной мастерской и совершенно не представляли, как выглядит рабочий день друг друга. Девятнадцать лет дружбы тут не помогли. Тетрадь в клетку — помогла немного больше.
Алла до сих пор любит говорить клиентам, что я волшебница. Теперь я при них отвечаю:
— У волшебницы свободное время в среду после обеда.
Алла заглядывает в запись и говорит:
— Верно. На среду можем записать.
**Было у вас такое, что с близким человеком оказалось труднее договориться о работе или деньгах, чем с чужим?**
