В 59 лет я попросила фотографа убрать с моего лица всё, что выдаёт возраст. Он выполнил просьбу. А дочь посмотрела на портрет и спросила: «Мам, ты правда хочешь, чтобы мы запомнили тебя такой?»
— Здесь можно убрать? И вот здесь. И шею тоже.
Я сидела возле большого монитора и показывала на собственное лицо. Фотограф кивал, увеличивал снимок, объяснял, что можно сделать аккуратно.
— Только не слишком, — говорила я.
Потом он показывал вариант, и я просила ещё немного.
Мне пятьдесят девять. На следующий год круглая дата, а хорошего портрета у меня не было. Были снимки на семейных праздниках, где я то держу ребёнка, то режу торт, то стою с пакетом. Иногда выходило хорошо. Но хотелось фотографии, на которой я специально пришла быть собой.
Так я сказала дочери.
А фотографу потом перечислила, что из этой «себя» нужно убрать.
***
Звали его Артём. Двадцать девять лет, спокойный, внимательный. Я выбрала его не по обещанию омолодить. У него были портреты взрослых женщин, и мне понравилось, что они выглядят живыми.
Перед съёмкой мы поговорили. Я сказала, что не люблю свою шею, складку возле рта, нос на фотографиях и почти все снимки сбоку.
Он выслушал.
— Мы можем подобрать свет и положение. Не нужно начинать с того, что всё плохое.
Я усмехнулась.
— А с чего? Вот я такая честная клиентка.
Он улыбнулся.
— Можно сказать, что вам нравится.
Я задумалась. Оказалось, трудно.
Глаза? Когда не устала. Волосы? Если правильно уложить. Руки? Лучше не показывать крупно.
За пять минут перечислила столько условий, что сама удивилась. Я не считала себя несчастной из-за внешности. Просто привыкла смотреть на фотографию как на список того, что получилось недостаточно хорошо.
***
Дочь помогла выбрать одежду. Предлагала мою любимую синюю рубашку. Я взяла чёрное платье, которое было торжественнее и немного теснее.
— Мам, тебе неудобно в нём.
— Зато стройнее.
Дочь посмотрела на меня.
— Ты час будешь втягивать живот?
— Если понадобится.
Она вздохнула. Но спорить не стала.
Съёмка началась неловко. Я не знала, куда деть руки. Улыбалась слишком широко, потом слишком мало. Артём говорил смотреть чуть в сторону. Я думала только, не появился ли второй подбородок.
Через двадцать минут он предложил переодеться в рубашку, которую дочь всё-таки положила мне в пакет.
— Давайте попробуем. Просто сравним.
Я переоделась. Стало легче дышать. Артём попросил рассказать, почему рубашка любимая.
Я рассказала, как купила её в отпуске. Как муж сказал, что она похожа на его рабочую, а потом просил одолжить для смешной фотографии. Мы засмеялись.
И именно тогда он сделал несколько снимков.
***
Выбирать фотографии я пришла одна. Хотелось спокойно посмотреть, без дочериного «мам, ты хорошо получилась».
На мониторе были разные лица. Моё серьёзное. Моё смешное. Моё настороженное, когда ещё не расслабилась. Артём показывал и не торопил.
Я сразу начала искать недостатки. Здесь щёки. Здесь рука. Здесь морщина, которую раньше не замечала.
— Можно её убрать? — спросила я.
— Можно смягчить.
— А совсем?
Он объяснил, что лицо может измениться. Я сказала, что не против. Потом добавила другие просьбы.
Артём несколько раз уточнил. Не навязывал, но спрашивал, уверена ли я. Я была уверена. По крайней мере, так отвечала.
— Хочу выглядеть отдохнувшей, — сказала.
Он кивнул.
На самом деле я хотела выглядеть женщиной, которой не пришлось прожить последние двадцать лет.
***
Готовый портрет пришёл через неделю. Красивый. Светлый. Гладкое лицо, ясные глаза, шея, о которой я больше не могла сказать ничего плохого.
Я увеличила. Потом уменьшила. Посмотрела снова.
Понравилось. И не понравилось. Как хорошая вещь, которая слишком похожа на то, о чём мечтала, но почему-то не чувствуется своей.
Отправила дочери.
Она позвонила.
— Мам, тебе нравится?
— Да. А тебе?
Пауза была небольшая, но я заметила.
— Красивый снимок.
— Но?
— Это очень изменённое лицо.
Я разозлилась.
— Ну конечно. Можно было оставить все мои морщины, и вы бы радовались, какая я настоящая.
Дочь замолчала.
Потом сказала:
— Я не прошу оставлять то, что тебе не нравится. Я спрашиваю, ты правда хочешь, чтобы мы запомнили тебя такой?
***
Этот вопрос показался слишком тяжёлым для фотографии. Я ответила:
— Мне пятьдесят девять, я не собираюсь никуда исчезать. Просто портрет захотела.
— Я понимаю. Не об этом говорю. Я тебя вижу каждый день. А здесь как будто тётя, которая на тебя похожа.
— Значит, мне нельзя выглядеть лучше?
— Можно. Мам, я не знаю, как сказать, чтобы ты не услышала, что я против. Мне хочется, чтобы ты сама себя не потеряла, пока ищешь лучший вариант.
Мы закончили разговор плохо. Я считала, что дочь обесценила мою радость. Она, наверное, считала, что я не слушаю.
Портрет я всё равно распечатала. Поставила на комод. Посмотрела с другой стороны комнаты. Очень красивая женщина смотрела из рамки.
Я поправила волосы. Потом почему-то стала приглаживать воротник домашней кофты, будто перед ней нужно было выглядеть приличнее.
***
Муж увидел вечером.
— Это со съёмки?
— Да.
Он подошёл ближе.
— Молодая получилась.
— Тебе нравится?
Он почесал подбородок.
— Нравится. Но я бы выбрал, где смеёшься.
— Там морщины сильнее.
— Когда смеёшься, они и есть.
Мне захотелось обидеться и на него. Потом поняла, что он не обсуждает, должна ли я быть старой. Просто выбирает знакомое лицо.
— Ты бы меня такую предпочёл? — спросила я, показывая на рамку.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Люда, я с тобой живу, не с рамкой.
Я засмеялась. Потом всё равно заплакала. Муж обнял, не спрашивал, зачем было платить, если теперь расстроилась.
***
Артёму я написала через два дня. Спросила, можно ли получить вариант с более мягкой обработкой.
Он ответил спокойно:
— Конечно. Какие изменения оставить?
Я посмотрела на свои прежние просьбы. Длинный список того, чего не должно быть на лице.
— Я не знаю, — написала честно.
Он предложил созвониться. Мы поговорили минут двадцать.
— Вы не обязаны выбирать самый натуральный вариант, — сказал Артём. — Это ваш портрет. Можно поправить то, что вам мешает. Важно, чтобы результат был вам близок.
Мне понравилось, что он не начал читать лекцию про принятие возраста. Не сделал меня глупой женщиной, которая сама попросила и теперь передумала.
Я сказала:
— Можно сохранить лицо, но убрать то, что получилось из-за неудачного света?
— Можно. И выбрать другой кадр. Давайте посмотрим тот, где вы разговаривали.
***
Мы снова встретились. На мониторе я смеялась. Рубашка чуть смялась, один рукав был закатан выше. Под глазами видны складочки, возле рта тоже.
Я смотрела и привыкала. Сначала хотелось отвернуться. Потом заметила, что глаза живые. Потом — что плечи наконец опущены. Потом вспомнила, что именно рассказывала в ту минуту.
— Здесь хорошо, — сказала я.
Артём кивнул.
— Да.
— Только я здесь старше.
Он не ответил, что мне кажется. Не сказал, что возраст прекрасен сам по себе. Просто произнёс:
— Здесь вы такая, какой пришли.
Я долго сидела. Потом попросила убрать маленькое пятно на рукаве и немного поправить свет. Не всё лицо.
Это решение не стало окончательным примирением с внешностью. На следующий день я снова посмотрела в зеркало и подумала, что шея мне не нравится. Но уже не считала, что из-за неё весь человек нуждается в исправлении.
***
Дочь приехала в воскресенье. Я показала новый вариант. Она улыбнулась сразу.
— Вот это ты.
Я кивнула.
— Только не говори, что я теперь всё поняла и больше никогда не буду расстраиваться.
— Не скажу.
Мы пили кофе. Я призналась:
— Мне было неприятно, что ты не обрадовалась первому снимку. Казалось, я наконец красивая, а ты говоришь, что нельзя.
Дочь взяла меня за руку.
— Можно. Я неудачно спросила про память. Наверное, слишком сильно. Но мне стало грустно, сколько себя ты захотела убрать.
Я кивнула.
— Мне самой стало. Не сразу.
Мы не спорили, какая фотография правильная для всех женщин. Говорили про меня. Именно это было нужно.
***
Подруга увидела оба портрета. Первый понравился ей больше.
— Красотка. Вот такой и ставь.
Раньше я немедленно усомнилась бы в своём выборе. Теперь спросила:
— Ты сама хотела бы такую обработку?
— Да. Зачем мне фотографии с мешками под глазами?
Я засмеялась.
— Тогда делай. Я вот поняла, что мне столько не нужно.
Она посмотрела на меня.
— Ты меня не осуждаешь?
— За что? За то, что нравится другое?
Мы выпили чай. Я не стала убеждать её полюбить все морщины. Отсутствие фильтра не делает человека лучше, как обработанный портрет не делает его лживым. Просто мой собственный результат оказался слишком далёким от того, чего я на самом деле хотела.
***
Первую фотографию я не выбросила. Положила в папку вместе с другими. Иногда открываю и вижу, какой образ себе заказала. Вторую поставила в рамку.
Внучка пришла, посмотрела и сказала:
— Бабуля, ты тут смеёшься.
— Да.
— Над чем?
Я рассказала про рубашку и дедушку. Она тоже засмеялась. Потом попросила показать старые фотографии.
Мы нашли меня в двадцать восемь. С короткой стрижкой, на кухне первой квартиры. Я тогда считала, что плохо получилась: нос большой, лицо круглое.
Внучка сказала:
— Красивая.
Я посмотрела внимательнее. Да. Очень красивая. Только той женщине никто не смог доказать это достаточно убедительно.
Не хотелось ещё через двадцать лет смотреть на нынешние снимки и жалеть, что опять не позволила себе быть в кадре.
***
Недавно муж снял меня на телефон. Я сидела на диване, читала, на носу были очки. Волосы после душа торчали с одной стороны. Я сразу сказала удалить.
Он протянул телефон.
— Посмотри сначала.
Я посмотрела. Не понравилось всё подряд. Потом заметила кота, который положил лапу мне на колено. И свою улыбку, хотя я не знала, что улыбаюсь.
— Оставь, — сказала я.
— Точно?
— Да. Только никуда без спроса не отправляй.
— Не буду.
Фотография осталась. Я не стала в ту секунду красивее. Просто перестала требовать, чтобы каждый снимок доказывал, насколько успешно я справилась со временем.
Мне пятьдесят девять. Я могу нарядиться, накраситься, выбрать свет, поправить фотографию. Могу не любить какой-то ракурс. Но теперь стараюсь помнить: за всеми этими решениями не должна исчезать женщина, ради которой вообще включили камеру.
Сколько обработки на портрете для вас допустимо? Вам важнее нравиться себе на фотографии или оставаться узнаваемой для тех, кто любит вас в обычной жизни?
