В 64 года я целый день снималась в кино, а в фильме меня оставили на три секунды — но на премьеру я всё равно пришла в своём лучшем платье
Сначала я решила, что меня разыгрывают. В объявлении требовалась женщина моего возраста для небольшой сцены в короткометражном фильме. Никакого опыта, обычная внешность, одежда без крупных надписей.
«Обычная внешность» меня даже немного задела. Я внимательно посмотрела на себя в зеркало. Внешность и правда была обычная, но хотелось, чтобы это выясняли деликатнее.
Я отправила фотографию, сделанную дочерью у окна. На ней я держала чашку и смотрела в сторону, потому что в этот момент вспомнила, что не выключила воду в ванной. Мне ответили: «Подходит. Сможете в субботу с девяти утра?»
Смогу, написала я. Потом полчаса ходила по комнате, не зная, кому первой позвонить.
Дочь отреагировала прекрасно:
— Мама, только не соглашайся платить за участие.
— Мне самой небольшую оплату обещали.
— Тогда хорошо. Кто снимает?
Я рассказала: небольшая команда, начинающий режиссёр, съёмка в старом дворе. Контакт дала знакомая из местного культурного центра. Всё можно было спокойно уточнить. Мы уточнили, и после этого дочь наконец сказала:
— Круто. Ты кем будешь?
— Женщиной у подъезда.
Она засмеялась.
— Ты всю жизнь к этой роли готовилась.
Я тоже засмеялась, но вечером всё-таки вымыла голову, достала хорошую кофту и отрепетировала перед зеркалом несколько выражений лица. Спокойное. Задумчивое. «Я что-то знаю, но не скажу».
Утром выяснилось, что выражения не понадобятся. Мне выдали сумку с пустыми банками и попросили пройти от двери до лавки.
— Просто идёте, — сказал молодой человек с планшетом. — Садитесь, ставите сумку. Всё.
— А слова?
— В этой сцене у вас без слов.
Я кивнула с видом профессионала, который предпочитает молчаливые роли.
Рядом стояла женщина в длинном пальто и удобных кроссовках. Она внимательно разглядывала двор, потом достала из кармана маленькую шоколадку.
— Половину будете? — спросила она.
— Я завтракала.
— Я тоже. Но здесь это не доказательство, что скоро обед.
Её звали Нелли. Она была чуть старше меня, на съёмках бывала несколько раз и знала главное: брать воду, запасные носки и не рассчитывать, что «ещё десять минут» действительно означает десять.
— Вы актриса? — спросила я.
— Нет. В музее работала. Сейчас иногда вот так. Весело, если спина не устала.
— А зачем вам?
— Мне любопытно. Вам нет?
— Мне тоже.
Она протянула шоколадку ещё раз. Я взяла.
Первая попытка не получилась. Я слишком внимательно посмотрела на камеру. Вторая — потому что банки звякнули. На третьей через двор прошёл настоящий сосед и начал выяснять, почему его лавку переставили.
Режиссёр извинился, показал разрешение, что-то долго объяснял. Сосед посмотрел на нас с Нелли и спросил:
— А вы будете потом обратно ставить?
— Будем, — ответила Нелли.
— Ну тогда ладно. Только она кривая, на третьей доске не сидите.
Ушёл. Я немедленно проверила, на какой доске мне назначили сидеть.
Молодая девушка принесла бумажные стаканчики с чаем. Другой парень поправлял провод. Режиссёр разговаривал с исполнителем главной роли: высоким мальчиком, который всё время держал руки в карманах, даже когда ему просили их вынуть.
На меня почти никто не смотрел. Это оказалось неожиданно трудно. Я приехала участвовать в кино, а большую часть утра просто стояла и ждала, пока важные люди решат важные вопросы.
— Не обижайтесь, — сказала Нелли, словно прочитала мысли. — Здесь даже на главного не всегда смотрят. Иногда тень интереснее человека.
— Я не обижаюсь.
— Тогда вы хорошо притворяетесь. Для кино полезно.
Мне стало смешно и немного стыдно. Я спросила, сколько её обычно оставляют в готовой сцене.
— По-разному. Один раз только локоть. Очень красивый локоть получился, между прочим.
К одиннадцати пошёл мелкий дождь. Нас перевели в помещение культурного центра неподалёку. Я села на стул, вытащила телефон. Дочь прислала: «Ну как звезда?»
Я написала: «Жду». Потом добавила фотографию сумки с банками.
Она ответила: «Серьёзный реквизит».
На соседнем стуле сидела совсем молодая девушка. Она была одета легко, хотя утром ещё было холодно. Всё время проверяла макияж в чёрном экране телефона.
— Вам не холодно? — спросила я.
— Нормально.
Через минуту она чихнула.
— У меня шарф есть, — сказала я. — Могу дать, пока ждём.
— Не надо, спасибо. Меня вдруг позовут.
— Тогда снимете.
Она подумала, взяла. Намотала так аккуратно, будто шарф был частью костюма.
Её звали Настя. Она училась, пробовала ходить на съёмки, мечтала играть, но не рассказывала родителям подробно. Те считали, что нужна «нормальная профессия».
— А вы что думаете? — спросила она.
Я чуть не сказала, что родители хотят как лучше. Это самая лёгкая фраза, когда не твои мечты сейчас уменьшают до безопасного размера.
— Я думаю, что ничего в этом не понимаю, — ответила я. — Но ждать здесь холодно, даже когда очень хочешь. Дальше, наверное, тоже не просто.
Настя улыбнулась.
— Вот именно. Все думают, что я хочу красиво ходить. Я хочу работать. Только пока непонятно, возьмут ли.
Она спросила, чего хочу я. Я начала привычно говорить, что просто развлекаюсь, что в моём возрасте уже ничего серьёзного. Потом замолчала.
— Мне хочется попробовать что-то, где я совсем не умею, — сказала я. — И не обязана сразу уметь.
Настя кивнула так серьёзно, будто это было хорошее профессиональное основание.
К обеду дождь кончился. Мы вернулись во двор. Я снова шла к лавке, снова ставила банки. На четвёртом дубле не дошла вовремя, на пятом пошла слишком быстро, на шестом сумка упала с края.
Я извинилась.
— Всё нормально, — сказал режиссёр. — Давайте ещё раз. Вы только не ждите команды всем телом. Идите, как домой идёте.
Как домой я обычно шла, думая о том, что нужно купить. Попробовала думать о хлебе. Получилось лучше.
Потом у Насти была короткая сцена. Она должна была подойти к мальчику, сказать одну фразу и уйти. Фразу она знала. Но именно в нужный момент забывала начало.
После третьей попытки села рядом со мной и тихо сказала:
— Всё, я ужасная.
— Не знаю. Я пять раз не смогла просто пройти с банками.
— Это другое.
— Для меня не другое. Я очень серьёзно иду с банками.
Она рассмеялась. Потом закрыла лицо шарфом, вдохнула и пошла снова. На этот раз получилось. Никто не хлопал, просто пошли дальше. Я увидела, как она сама себе едва заметно кивнула.
Вечером нам сказали, что работа закончена. Я сдала сумку, получила обещанную оплату и расписалась там, где попросили. Нелли предложила пойти выпить чаю. Настя тоже пошла.
Мы сидели в маленьком кафе втроём: женщина из музея, будущая актриса и я, которая умеет ходить домой с мыслями о хлебе. У всех устали ноги. У всех было что рассказать, хотя мы весь день находились в одном дворе.
Нелли говорила о музее. Настя — о занятиях. Я — о том, как в молодости хотела работать на радио, но никому не призналась, потому что боялась услышать смешок.
— У вас голос хороший, — сказала Настя.
— Ты его весь день слышала. Он просто знакомый уже.
— Всё равно хороший.
Я поблагодарила, не стала спорить третий раз.
Дома дочь спросила, стала ли я звездой. Я ответила, что пока неясно, но умею носить реквизит. Она посмотрела мои фотографии и сказала, что у меня на них очень довольное лицо. Я сама этого не заметила.
Потом наступила обычная жизнь. Фильм не выходил долго. Я иногда спрашивала в общей переписке, потом перестала: люди работали, учились, монтировали, переделывали. Никакого обещанного мгновенного успеха в объявлении не было.
Через несколько месяцев режиссёр прислал приглашение на показ. Маленький зал, друзья команды, родственники. И отдельно написал мне: «Ваша сцена сильно сократилась. Вы есть, но совсем недолго. Не хочу, чтобы вы расстроились на месте».
Я расстроилась дома. Очень глупо, как сама себе сказала. Мне казалось, целый день должен был превращаться хотя бы в целую минуту. Мы ведь так долго шли, ждали, мокли, повторяли.
Нелли позвонила вечером.
— Пойдёте?
— Не знаю. Меня почти нет.
— Меня тоже. У нас теперь общий опыт почти отсутствия.
Я засмеялась, но радости ещё не было.
— Я понимаю, что это их фильм, — сказала я. — Но мне обидно.
— Конечно. Мне тоже однажды было. Потом посмотрела и поняла, что целиком моя сцена действительно лишняя. Мне хотелось себя, а они историю делали.
— И что, совсем не жалко?
— Жалко. Поэтому наряжаюсь и иду. Раз уж жалеть, так в хорошем платье.
Я достала своё лучшее платье. Не купила новое, не устроила дома торжество. Просто захотела выглядеть так, будто иду на событие, которое выбрала сама.
На показ пришли Нелли, Настя и моя дочь. Настя обняла меня, сказала, что шарф до сих пор у неё, забыла принести. Я разрешила оставить пока. Она смутилась, потом попросила сфотографироваться вместе.
В фильме я появилась на три секунды. Подошла к лавке, поставила сумку. И всё. Никакого специального крупного плана. Человек во дворе, мимо которого разворачивалась чужая история.
Дочь шепнула:
— Я тебя увидела.
— Я тоже.
На сцену потом вышла команда. Отвечали на вопросы, волновались, благодарили друг друга. Режиссёр отдельно сказал спасибо участникам маленьких сцен. Никаких громких слов о моём таланте не прозвучало. Я не ждала их. Или ждала совсем чуть-чуть.
После показа мы долго стояли у входа. Настя рассказывала, что получила ещё одну маленькую роль. Нелли нашла в сумке шоколадку, разломила на четыре части. Дочь спросила, всегда ли у неё есть шоколад.
— Для кино необходим, — ответила она. — Без него искусство долго не держится.
Я вернулась домой поздно. Повесила платье, сняла серьги. На телефоне была фотография: мы четверо у обычной двери, Настя выше всех, Нелли щурится, дочь держит мой рукав, чтобы никто не остался с краю.
Три секунды в фильме не оправдали бы весь день, если бы я ехала только за этими секундами. Но я привезла ещё кое-что. Номер Нелли. Настин смех. Разговор про голос. И память о том, как впервые за долгое время начала утро без уверенности, что точно знаю, какой оно окажется к вечеру.
На новые съёмки я пока не записывалась. Не всё нужно немедленно превращать в постоянное занятие. Зато мы с Нелли договорились встретиться в музее. Она обещала показать картину, на которую посетители обычно не смотрят, потому что рядом висит большая, знаменитая.
Мне теперь особенно интересно, что остаётся за пределами главного кадра.
