В театральной студии мне (64 года) дали роль женщины, которая весь спектакль молчит. Я уже решила уйти, но на первой репетиции поняла, почему боюсь всего одной фразы
В моей роли было семь слов.
«Я не поеду. Мне здесь ещё жить».
Всё остальное время я должна была сидеть возле окна, смотреть во двор и иногда складывать платок. Молодые персонажи спорили, входили, выходили, роняли чашки, признавались в любви. Я сидела.
Мне шестьдесят четыре. Два года на пенсии после работы в отделе кадров. Муж умер давно, дочь живёт отдельно, внуки приезжают не каждую неделю. Театральная студия появилась в моей жизни благодаря объявлению у библиотеки: «Любительский спектакль. Опыт не нужен».
Очень опасные слова. Сразу кажется, что тебя наконец куда-то позвали заранее, а не после того, как всем остальным не хватило времени.
Я пришла в среду. В комнате пахло пылью, деревом и чьими-то духами. На стульях сидели двенадцать человек. Самой молодой девушке было двадцать, самому старшему мужчине — семьдесят один. Руководила нами Дарина, тридцать восемь лет, короткая стрижка, карандаш за ухом, голос без привычного «девочки, не стесняемся».
Она попросила каждого назвать имя и рассказать, зачем пришёл.
Когда очередь дошла до меня, я сказала:
— Просто посмотреть.
Дарина кивнула.
— Смотреть можно из зала. А участвовать зачем?
Я почувствовала, как краснею.
— Не знаю пока.
— Хорошо. Можно не знать.
Мне понравилось, что она не стала вытягивать из меня красивый ответ.
Первые занятия были смешными. Мы ходили по комнате, изображали ожидание автобуса, передавали друг другу воображаемый горячий чайник. Я всё время старалась делать правильно. Спрашивала, какой автобус, сколько ждать, сильно ли чайник горячий.
Дарина однажды сказала:
— Лидия, вы можете просто зайти в комнату?
— А куда мне идти?
— Куда хотите.
Это оказалось самым сложным заданием.
Когда раздали пьесу, я сначала обрадовалась. Моя героиня была почти моего возраста. Мать взрослого сына, бывшая швея, живёт в старом доме. Потом увидела семь слов и почувствовала себя обманутой.
Я пришла наконец говорить, а мне предложили молчать.
Дома дочь спросила:
— Ну что, главная роль?
— Нет. Мебель у окна.
Она засмеялась.
— Зато текст учить не надо.
Я тоже засмеялась. А потом весь вечер ходила с неприятным комком под рёбрами.
На следующий день написала Дарине, что, наверное, не смогу участвовать. Занятость, семейные обстоятельства, стандартный набор приличной трусости.
Она ответила: «Приходите один раз поговорить. Если не захотите, уйдёте».
Я пришла. В комнате никого ещё не было. Дарина двигала стол.
— Помочь? — спросила я.
— Да, спасибо.
Мы поставили стол к стене. Я вытерла ладони о юбку.
— Мне кажется, вы ошиблись с ролью.
— Почему?
— Там нечего играть.
Она посмотрела на меня без обиды.
— Покажите.
— Что?
— Как там нечего играть. Сядьте. Я буду сыном.
Я села на стул у окна. Дарина открыла текст и начала говорить. Что дом надо продавать. Что матери одной трудно. Что у него хорошая квартира, отдельная комната. Что он уже почти договорился и завтра приедут смотреть.
Я слушала и складывала платок. Как было написано.
— Ваша реплика, — сказала Дарина.
Я посмотрела в лист.
— Я не поеду. Мне здесь ещё жить.
Произнесла быстро, почти с улыбкой, чтобы никого не расстроить.
Она закрыла текст.
— Ещё раз.
Я повторила громче.
— Вы сейчас извиняетесь за то, что существуете, — сказала Дарина. — А она не извиняется. Она знает, чего хочет.
Мне стало неприятно.
— Я же не актриса.
— Я тоже не прошу вас сейчас стать актрисой. Я прошу не объяснять за героиню, почему ей неловко.
Я встала.
— Может, лучше другую роль?
— Можно обсудить. Но сначала скажите: вас обидело количество слов или сами слова?
Я посмотрела на окно. За стеклом женщина тащила пакет с картошкой. Обычный день. Мне вдруг захотелось уйти к ней, помочь с пакетом, сделать что-нибудь понятное и полезное вместо этого странного разговора.
— Я не люблю отказывать, — сказала я наконец.
Дарина кивнула.
— Вот с этим и поработаем. Если захотите.
Дома я достала лист и прочитала реплику ещё раз. Семь слов. Действительно семь, я пересчитала. И ни одного «может быть», «если тебе удобно», «ты только не обижайся».
Так я почти не разговаривала.
Дочь когда-то предложила мне переехать поближе к ней. Не заставляла, просто предложила. Я ответила, что подумаю, хотя знала: не хочу. Моя подруга меняла время встреч, я подстраивалась. Соседка просила посидеть с котом, я соглашалась, а потом переносила свои дела. Всё было не страшно, не драматично. Просто мой день легко становился местом для чужих планов.
В студию я вернулась.
Первые репетиции были мучительными. Мой «сын», мужчина сорока пяти лет по имени Степан, смотрел на меня и говорил убедительно, тепло. Он хотел героине добра. От этого отказывать становилось ещё труднее.
— Ну мам, я же не враг тебе, — произносил он.
А я улыбалась и почти кивала.
Дарина останавливала:
— Лидия, не уходите из сцены раньше реплики. Вы уже всё решили за него.
Мне хотелось сердиться на неё. Молодая женщина учит меня говорить «нет», будто я шестьдесят четыре года не жила. Потом смотрела запись репетиции и видела: на словах я отказываюсь, лицом прошу разрешения.
Мы пробовали по-разному. Один раз я закричала. Получилось фальшиво. Другой раз заплакала от досады. Тоже не то. Самая убедительная реплика вышла, когда я устала и сказала её почти буднично.
Степан замолчал. Дарина подняла палец.
— Вот.
Я даже не сразу поняла, что получилось.
Молчать до этой фразы тоже пришлось учиться. Не изображать старость. Не трясти руками специально, не поджимать губы, не делать вид, что я загадочная и мудрая. Просто слушать сына, который любит и не слышит. На каждой репетиции я замечала что-нибудь новое.
Степан признался после занятия:
— У меня мама такая. Я её всё время уговариваю вещи выбросить. Она кивает, а потом прячет.
— Может, не хочет выбрасывать.
Он посмотрел на меня и рассмеялся.
— Да понял уже. Сходил в театр на свою голову.
Дочь пришла на генеральную репетицию. Сидела в последнем ряду, делала вид, что читает сообщения, чтобы я не волновалась. После сказала:
— Мам, ты там совсем другая.
Я напряглась.
— Плохая?
— Нет. Очень спокойная. Я тебя такой редко вижу.
Я хотела ответить, что она просто не замечает. Потом признала: наверное, редко бываю.
Перед показом у меня пропала одна серьга. Я ползала под стулом в сценической юбке, Степан светил телефоном, молодая актриса предлагала свои огромные кольца. Мы смеялись так громко, что Дарина попросила тише: зрители уже садились.
В этот момент я вдруг почувствовала себя не пенсионеркой, которую развлекают. Участницей общего дела, где от меня ждут не пирога, не порядка, не терпения, а присутствия на сцене.
Спектакль прошёл неровно. Кто-то забыл фразу, кто-то слишком громко поставил чашку. Я один раз посмотрела на зрителей и увидела дочь. Она сидела, подавшись вперёд.
Степан говорил про переезд. Я слушала. В зале кашлянули, за дверью что-то упало. И всё же на свою реплику я вышла вовремя.
— Я не поеду. Мне здесь ещё жить.
Тихо. Без улыбки. Не вызывая его на бой.
После спектакля люди хлопали всем. Не мне отдельно. Никто не кричал, что я открытие сезона. Мы разобрали стулья, переоделись, пошли пить чай из бумажных стаканчиков.
Дарина спросила:
— Ну что, всё ещё мебель?
— Дорогая, — ответила я. — С характером.
Она засмеялась.
Самое интересное началось не на сцене. Через неделю подруга снова перенесла встречу на утро, когда у меня была студия. Я уже набрала «ладно», потом стёрла.
Написала: «Утром не могу. Давай вечером или в другой день».
Она ответила: «Хорошо, в пятницу?»
Ни обиды, ни разрыва дружбы. Просто пятница. Столько лет я ждала катастрофы там, где люди могли спокойно открыть календарь.
С дочерью мы тоже поговорили про переезд. Я сказала, что пока хочу остаться. Она кивнула:
— Я и не настаивала, мам. Ты сама всё время говоришь, что ещё думаешь.
Выяснилось, что иногда никто меня не заставляет. Я сама оставляю дверь приоткрытой, а потом злюсь на сквозняк.
Следующую роль мне дали длиннее. Сорок две реплики, я снова пересчитала. Теперь боюсь, что не выучу. Дарина сказала: нормальный следующий этап.
А тот первый платок лежит у меня в сумке. Обычный, хлопковый, с голубой каймой. На сцене я складывала его двадцать минут и думала, что мне нечего играть.
Теперь знаю: иногда самая трудная роль начинается там, где нужно перестать ждать разрешения на собственную фразу.
