– Слышала ли? Федька Воронков вернулся.
– Та ты что! – схватилась за грудь тетка Вера, –Живой?
–Так не видела я ещё. Это мне Дуся сказала, – спешила рассказать баба Катя, – Как думаешь, уживётся с Борькой-то?
– Ой, ну-у …
–Вот и я про то. Не уживётся. Где уж. Из тюрьмы он, а Борька-то чистоплюй. Герой, поди ты. Танька меж ними –бедная… Вот жись, вот жись. Намешала война проклятая.
В поселке Шумилово вести разлетались быстро. Разлетелась и эта. В дом Воронковых, а ныне Немировых, вернулся Федор, родной брат молодой хозяйки Татьяны.
Думала Таня, что никого на этом свете у нее не осталось. Ну, разве что тетка Сима, сестра отца. Но жила она в соседней деревне, виделись не часто. Родители в войну один за другим умерли, а брат Федя пропал без вести.
После войны, когда вернулись в поселок оставшиеся в живых мужики, красивую Татьяну, хозяйку добротного дома, сразу заприметил Борис Немиров.
Жил он до войны со старушкой бабкой в далёкой умирающей деревеньке. И теперь жил тут, в большом Шумилове в доме жены. Слыл он человеком серьезным, руководил бригадой. О нем даже в районной газете писали.
В бригаде его побаивались и недолюбливали, с людьми был резок, любил дисциплину. На жену тоже покрикивал – слыхали. Но Татьяна была мягка, уступчива, на рожон не лезла.
Да и чего лезть? Хозяин – муж. Бревенчатый их дом хорошел. Сменил муж крышу, прохудившиеся балки заменил новыми лесинами, строил пристройку. В доме их пахло свежей щепой, всё было надёжно и домовито. Дробный стук топора слышался с их двора.
И Татьяна крутилась. Росли сын и дочка, хозяйство, ферма – только успевай. Не до ссор.
Эта весна в Шумилове, по всем приметам, должна быть скорой. С крыш капало, из осевших сугробов вырастали дома с мокрыми почерневшими за зиму стенами. У реки уже журчали ручьи, и растворялся в воздухе горьковатый душок оттаявших кустов и деревьев.
А весна – время работ. Вот-вот начнется посевная. Уже вовсю готовились в колхозе машины, работы прибавилось.
И вот как раз в этот период и вернулся Федор –старший брат Татьяны.
На ферму за ней примчался соседский мальчишка.
– Теть Тань, там этот… дядька приехал, Вас ждёт. Ленка велела за Вас бежать.
– Какой дядька?
– Вроде, брат.
– Чей?
Татьяна почти бежала, вскочила на крыльцо, запыхавшаяся вошла в дверь.
За столом, опершись на колени и низко опустив голову, сидел седой мужик в гимнастёрке с закатанными рукавами, ноги обмотаны старыми портянками.
В углу – грязные сапоги, вещмешок.
У печки – соседка баба Нюра. Она когда-то дружила с бабушкой Тани и частенько бывала у них, нянчилась с детьми. Был у нее от дома ключ.
– Та-аньк, глянь-ка… , – прижала она кончик платка к глазам, – Ить Федя-то живо-ой! И Маша не узнала, и Харитон…
Гость распрямился. Таня не узнавала его. Брат ее Федя был круглолицым, чернобровый, с тяжёлым подбородком. Крепким был парнем.
А сейчас перед ней сидел сухощавый седой старик с до черноты прокопченым вешними ветрами лицом. Худое носатое лицо, впадины на щеках.
Он увидел сестру, чуть сощурился и слегка улыбнулся. И вот по этому прищуру и улыбке только и узнала его Таня.
– Федька! Фе-едька! – бросилась на шею.
Он было встал, но пошатнулся от ее напора и опять упал на табурет.
– Федечка, ты ли! Ты ли? Господи!
Баба Нюра отвернулась к печи, плакала.
Таня заваливала брата вопросами, он отвечал размеренно и как-то потерянно.
Немецкий плен, угнали их в Германию, потом освобождение, госпиталь, лагерь за работу на немцев. Говорил он мало, ел не спеша. А Татьяна тараторила, рассказывала о матери, об отце, о том, как горевали они по нем.
– Ведь чуть живой, – шепнула баба Нюра, – Лечить его надо. А пока дай выспится. Язык вон не говорит евонный, успеете наболтаться-то.
Да, Татьяна уж поняла, что спешит с расспросами, с рассказами. Так потрясло ее это возвращение брата, что и не заметила, что усталый он сильно.
Постелила, предложила умыться, но он лишь ополоснул лицо, раскрутил портянки, сидя на диване, никак не мог решить, куда их положить. Татьяна подхватила их.
Федор уснул, лишь коснувшись подушки. А Таня, держала его портянки, смотрела на серое лицо брата и не могла поверить.
«Эх, мама не дожила!»
Потом вынесла портянки в мусор, отвернула от них лицо. Тошнило ее. Была у Татьяны тайна, которую никто ещё не знал, даже муж – тошнило ее не только от запаха.
Достала чистые портянки Бори и положила рядом с диваном. Из-под одеяла высунулась нога брата – меж пальцев черно.
Баню надо. Но баню Боря топил сам, ей не позволял.
– Баб Нюра, Борька вернётся, баню затопим, – вошла она на кухню.
– Не понравится Боре-то.
– Что не понравится? – не поняла Татьяна.
– Ну, это, – кивнула на комнату баба Нюра, – Он ведь хозяин, а тут…
– Да ладно тебе! – махнула рукой Татьяна, – Радость это. Такая радость! Брат у меня живой. И Боря примет. Как не принять? Ведь и Федин это дом.
Но сомнения Татьяну волновали. Изучила она своего мужа. И уж по тому, как зашёл, как хлопнул дверью, по лицу его поняла – знает о Феде, доложили.
Но все равно сказала.
– Борь, радость у нас. Федя наш живым вернулся.
– Где он? – спросил.
– Спит. Еле ведь признала, Борь. Как старик. Уходил, ему ведь двадцать два было, а теперь тридцать пять. А он, как старик.
Борис побренчал рукомойником, сел за стол. К тому времени были дома и дети, привела их Таня из сада.
– Мам, а почему так в комнате пахнет? – морщила нос Леночка.
– Потерпи. Помоется дядя Федя и не станет пахнуть. С дороги он усталый. Тихо вы там…
– А он у нас будет жить? – спрашивала шестилетняя дочка.
Татьяна встретилась глазами с мужем. Взгляд его тяжелый.
Но кивнула:
– У нас. Где ж ещё? Он ведь вырос тут с маленьких, – прятала глаза, открыла подпол, полезла за капустой, чтоб не смотреть на мужа.
И чего теперь делать? Права была баба Нюра – не доволен Борис, – думала про себя.
–Ты бумаги его смотрела? – хлебная лапшу, не глядя на нее, спросил Борис.
– Какие бумаги?
Посмотрел из-под бровей.
– Обычные. Какие-какие! Он ведь из колонии.
– Да-а, – податливо закивала Таня, подтянула Гришку на руки, дала стакан молока, – Так ведь он и не скрывает. Отсидел свое. Отсидел и вернулся.
– Дура баба! Ты бумаги видела? Показывал чего?
– Не-ет. Так зачем мне? Я ведь не правление.
Борис посмотрел по сторонам, нашел вещмешок, полез туда сам. Вынул какое-то тряпье, складной резной дорогой ножик показал Тане.
– Дай, – потянулся Гришка.
– Я те дам! Оружие это. Им и человека прирезать можно.
Наконец, нашел завёрнутые в газету и перевязанные бечёвкой документы. Вернулся за стол, долго молча изучал.
Татьяна кормила Гришу, убирала со стола и молчала, ни о чем не спрашивала.
Муж сложил бумаги обратно в газету, убрал их в вещмешок.
– Баню б, Борь, – уж боялась и просить.
Муж ушел во двор, так ничего и не сказав. И даже по звуку топора Татьяна понимала, что раздражён Борис.
Татьяна быстро достала бумаги, пролистала их. «Амнистирован»… Слово это всем хорошо было известно. Значит, отпустили вину, разрешили жить, как прежде.
И чего Борис сомневался? Думал, что сбежал? Ну, да ладно, привыкнет. Вон, вроде и баней занялся.
Татьяна привыкла во всем подчиняться мужу. Бывало и плакала, но больше поначалу, когда свыкалась с командными его грубыми замашками. А потом привыкла, и внимания не обращала.
Да и не к чему ему было особо придираться. Хозяйкой она была отменной, готовила вкусно, детьми занималась, зарабатывала даже с дополнительными трудоднями.
От коровы отказались, правда, попервости, так это обоюдное решение. Молоко было у них под рукой, с фермы брали, а торговать оба не умели: Боря злился, а Татьяна за так все готова была отдать. Да и беременности Таня переносила тяжело.
Уже давно притерлись друг к другу, больше уступала Таня, но и Борис ее сильно не обижал.
С фронта пришел Борис в медалях. Ранение было – спина в осколках, но с руками, с ногами. А сейчас уж и вовсе – здоровый мужик. В поселке говорили – повезло Татьяне с мужиком. После войны – да такого хозяина отхватить!
Татьяна и сама порой любовалась, глядя на мужа. Как размахнется топором – полено врозь. Красивый, чубатый, мужиков в раз приструняет, если и пьет, то не запоями. В поселке его уважают, хоть и осуждают порой: уж очень крут в суждениях и решениях бывает. Будто он один и прав.
А Татьяна смягчала углы, мирилась порой с обиженными мужем, и его примиряла, успокаивала.
Так и жили…
В этот день Федя так и не проснулся. Проспал до утра.
– Пусть спит, – махнул рукой Борис, – Детей помой, затопил ведь.
Татьяна искупала детей, а сама все приглядывалась-прислушивалась к Федору. Видать, совсем ослаб, если столько спится ему.
С Борисом больше не говорили о брате. Не до того было.
А утром разбежались. Борис, вроде как, отстранился от проблем с приездом Федора, а Татьяна его и не волновала. Ее брат, ей и хлопотать о нем.
Федор и утром спал. Попросила Таня приглядеть бабу Нюру. Та охотно согласилась.
Спросила только.
– Как Борис-то?
– Нормально, баб Нюр. Привыкнет.
И сама в слова свои Татьяна верила.
А как ещё? Надо будет мужу привыкать.
***
Сон и явь путались в сознании Федора. Тихо, так непривычно тихо вокруг. Только ходики постукивают. И запахи… Такие родные запахи детства … Печка, вареная картошка, дерево…
По губам Федора сначала пробежала лёгкая улыбка, а потом он открыл глаза. Родительские ходики показывали девять, на ветках вишни шебуршились воробьи, луч солнца лежал на его белом одеяле.
Он сел, спустил ноги на вязаные мамкины половики, увидел чистые портянки, и опять улыбнулся. Столько лет мечтал он о доме… столько лет мечтал вернуться сюда.
В избу кто-то вошёл. Сестра?
– Здоровате! Проснулся? Ох, долгонько спал. Чай голодный, ступай на кухоньку. Таня блинов напекла.
Федор улыбнулся ещё шире.
– А где все?
– А дети-то у Тани с мужем есть?
–А мать когда померла?
Он задавал вопросы, а баба Нюра удивлялась и понимала, что со вчерашнего разговора с Татьяной ничего он не помнит. То ль в прострации был от приезда, то ль так устал.
Она потихоньку ему всё и рассказала. Хвалила Бориса с напором – дом держит, в передовиках колхоза числится, жену и детей любит.
Федор рад был, что хорошо всё у сестры. Не понимал только отчего так тяжко вздыхает баба Нюра.
– Баню-то вчера топил Борис, да проспал ты. Побрился бы, зарос вон весь. Ранен-то куда был?
– Да никуда. Я в госпитале с истощением лежал, да с простудой.
– Ох ты, батюшки! Голодали чё ли?
– Голодали. Всё было… Не сдох как-то, и то хорошо. Сам диву даюсь. Вот сегодня проснулся дома и не верю, что живой.
– Мать-то не дожила, – опять плакала баба Нюра.
А Федору говорить о плене и о лагере совсем не хотелось. Он еще чувствовал слабость, вышел во двор и сел на скамью. Амбар, подклет, разрослась черемуха во дворе…. На лице его блуждала улыбка. Да-а, мамку б ещё, отца… Но сестра тут. Уже хорошо.
Таня прибежала к обеду. В доме запахло парным молоком, она разливала его. Поднесла и ему полнехонько наполненную крынку теплого вспененного молока. Он начал пить прямо из крынки, окуная туда усы.
– Тебе поправляться надо. Страсть, какой тощий. И помыться. Грязнючий. Павлу Емельянычу я сказала о тебе. Председатель это. Ты его не знаешь, он из эвакуированных. Он сказал, несколько дней подождёт, а потом сходить к нему надобно.
– Схожу, Танюха. Смотрю на тебя и не верю. Уходил, девчонкой была длинноногой, а теперь… К матери и отцу на могилы давай сходим сначала. А уж потом всё остальное.
В этот день вместе с детьми и пошли. А когда вернулись, дома уж был Борис.
Хмурый и недовольный, что не ждал его никто, что не накрыт ужин. Татьяна на скорую руку поставила всё на стол, а потом начала греть воду для брата – баню просить не стала, уж очень недоволен был Борис.
Быстро набегали сумерки. Они поужинали. Федор обмылся в бане, дала ему Таня Борисову рубаху и отцовы штаны.
Чугунок с варёным мясом Борис велел оставить на столе, достал самогон.
Татьяна поняла – мужской разговор предстоит. Укладывала детей и прислушивалась. Бориса слышно было хорошо, а вот ответы брата – нет. Говорил он тихо, ничего не доказывал.
Самогона выпил он зря –слаб ещё. Видать, тянуло его в сон от выпитого. А Бориса ж, наоборот, самогон понес…
– Думаешь, я из окружения не выходил? Да у меня вся спина – в осколках, я красный от крови был, но вышел. Я б умер, но немцам бы не сдался. Молчишь!?
– Нас безоружных взяли…, –пытался оправдаться Федор.
– А потом? Потом! Ты им котлованы рыл, а значит против нас воевал. Понимаешь ты это? Против матери своей, против отца… против Таньки…
– Не так это…
– Я бы всех, кто на немцев работал – стрелял. Я…
Борис распалился, возмущался, кричал, бил кулаком по столу. Татьяна вышла на кухню. Брат сидел, низко опустив голову, молчал, а багровый от возмущения муж нависал над ним.
Увела она брата спать. А Борис ещё долго сидел, пил в одиночестве и качал головой. На уговоры –лечь не реагировал.
Одно хорошо – наутро Борис похмельем не страдал.
**
Не получалось лада. Да и как он получится, если один – кормилец, а другой – нахлебник.
Председатель Федору велел приходить в себя. Работник был из него ещё никакой. Да и дома – махнет топором пару раз, и садится. Курит и курит…
Ведра воды с колодца и то не принести. Да и Татьяна берегла брата, больной ведь.
Рвалась меж мужем и братом. Чуть больше поговорит с Федором, побудет с ним – Борис уже косится и злится. А к Федору вдруг потянулись дети. Он и раньше любил читать книжки, учился хорошо, вот и сейчас что-то рассказывал им, мастерил тем самым ножиком поделки из дерева.
Но чуть появлялся в доме Борис, дети уж и сами уходили от дядьки – знали, отец найдет им занятие, мало не покажется, лишь бы не рядом с дядей Федором толклись.
А весна накручивала обороты, работы было много.
Никогда не надевал раньше Борис на майские медали, а тут нацепил все до одной. Ходили в клуб, в потом к тете Симе, отцовой сестре.
– В клуб мы пойдем, – прятала глаза от брата Татьяна, – Праздник там. А потом к тете Симе.
Его не звала. Стыдилась перед Борисом, перед односельчанами. Хоть и понимала, что хочется и Федору праздника. Как не крути, и его это Победа.
Тетка Сима спрашивала, отчего Федора нет, качала головой, всё понимала.
– Скажи, пусть придет как-нибудь. Хоть повидаемся.
Сдружился Федор только с соседом – старым хромым дядькой Николаем. Вот во дворе у того и выпили они за Победу.
В мае предложили Федору пойти пастухом на стадо – Таня хлопотала. Но увидев брата после первого же трудового дня, сама ж от этой идеи отказалась. Слаб ещё для пастбища. Вскоре стал ездить Федор за почтой – это было ему уже по силам.
Борис изменился. Перестал стучать топором.
– Борь, а чего пристройку-то не делаешь? Устал?
– Вон, есть хозяин теперь. Пущай делает, – кивнул на сидящего без дела Федора.
– Ну чего ты, Борь. Знаешь ведь – и топор не поднять ему.
Борис нервничал, хлопал дверью, дома стал появляться реже – ночевал с бригадой в поле. Жаловались люди Тане – зверует муж, сам не отдыхает и другим не даёт.
Причину она знала. Да и не только она. Все уже в поселке знали – не доволен Боря тем, что вернулся к жене ее брат.
И однажды вечером выскочил на двор из дома сынишка Гришка с криком.
– Ма! Ма! Папка с дядь Федей лупцуются! …
Когда влетела Татьяна в дом, Борис держал Федора за грудки, прижав к печи. Оба растрепанные, раскрасневшиеся. Только лицо у Бориса – вот-вот убьет, а Федор упрям и обижен, смотрит на Бориса прямо и без испуга.
– Ножик свой не хочешь достать, а? Прирезать меня не хочешь? – кричал Борис.
– Боренька, отпусти! – кинулась к мужу Татьяна.
Он ослабил хватку, оттолкнул Федора, тот упал боком на скамью.
– Ну, что вы никак не поделите, а? Ну, как же так?! – причитала Татьяна, – Детей мне перепугали!
Борис сунул ноги в сапоги, хлопнул дверью и вышел из дома. Татьяна посмотрела на Федю, схватила пиджак и кепку Бориса и помчалась за ним. Он уж широко шагал по улице.
– Борь! Борь! Да постой ты! Не ершись, – догнала.
Он остановился, взял и надел пиджак, кепку.
– Ну, чего вам делить-то, Борь? Ну..
– Вот что, Татьяна, решай! Либо – я, либо – он. Не буду я с ним под одной крышей жить. Так и знай. Тебе решать, – и зашагал дальше…
А Таня так и осталась стоять на тропе, оторопело смотрела ему вслед. Это как это: «он или я»? Это же и Федин дом, родительский их с Федей дом…
Она схватилась за забор, опустила голову. Хоть бы не упасть. От слов мужа помутилось в голове.
Разве можно так? Жили-жили… А дети?
Татьяна потянула в себя теплый вечерний воздух и потихоньку направилась домой. Голова ее кружилась, и никакого решения сейчас принимать она не могла.
Вошла в дом – и в постель. Рядом бегала Лена, принесла ей молока. Стало легче и вдруг накатили слезами обиды на мужа. И, начиная с дня сегодняшнего, покатились в прошлое снежным комом. Вспоминались прежние обиды, едкие его слова, унижения. И не так, чтоб были они столь значительными, а вот сейчас вдруг разбухли как хлеб в воде, размножились и надавили на сердце.
Вошел к ней в комнату Федор, сел в ноги на постель. Она смотрела на него: бледный, несчастный.
– Ты прости нас, сестренка. Не огорчайся. Уеду я завтра. Ты только б денег мне одолжила немного. Заработаю – верну.
– Куда это, интересно?
– Да ведь в мире полно мест, а я теперь человек свободный. Справка имеется. Только рубля три на билет одолжи.
Татьяна села на постели.
– Нельзя же тебе. Справку не даст председатель, а паспорта у тебя нет. Чего ты удумал?
– Так завербоваться можно. Найду чего, может. Ты не переживай. Есть у меня друзья, помогут.
Татьяна смотрела на брата. Кто ж его такого завербует? Врет, успокаивает. Какие друзья? Ничего он не решил, просто решил не мешать сестре.
– Не дам никаких денег! – сказала жестко, – Останешься. Не хочу ничего слышать. Твой это дом. И папка с мамкой так бы сказали. Ты, Федь, не слушай никого. Домой ты вернулся, дома и живи. Хватит уж – настрадался.
– Ведь не примет меня Борис все равно, – качал головой Федор.
– А вот мы и посмотрим, – она помолчала, молчал и Федор, – Я вот думала тут, Федь. Может, ты нам тоже нужен был, чтобы разобраться.
– В чем, Тань?
– В жизни, – не умела Таня сказать, но первый раз почувствовала, что настал в их с Борисом отношениях перелом, та самая проверка, которая все и решит. Что должен он начать и с нею считаться, слушать ее мнение. А коли нет – быть беде.
Не уступит она сейчас Борису. Есть вещи, в которых уступать нельзя.
***
Борис домой не шел два дня. Не шел, и не встречались нигде.
Наступала пора покоса. Выходили они на покос всем поселком. Июнь встал жарким, травы уродилось на славу.
Борис всегда косил с Таней рядом. Приносили они с бабами с утренней дойки молока, поили мужиков, и уж потом косили и сами.
Всегда брала Таня ему чистую рубаху.
Борис косил, поглядывал на дорогу. Догадается ли о рубахе нынче? Вот сегодня и решится все, чувствовал он. Поговорят, поплачет она. Согласится с его доводами. Чай, уж извелась вся за эти два дня.
Наконец, показались бабы, платки белые. Покучковались, пошли по лугу. Косовье упер он в землю острым концом и осторожно, положив брусок на лезвие, начал точить косу и наблюдать.
Вжик, вжик, вжик…
И вдруг увидел Таню. Шла она по лугу с крынкой и рубахой в другую сторону. Не к нему. Он присмотрелся – Федор. Отстав от всех, вел свою полосу и Федька.
Борис плюнул и с двойным упорством начал косить дальше.
– Эй, Борька! Куды ты прешь! Пятки покосишь! – окликнули его вскоре.
Оглянулся на кричащих – к нему шла жена. Несла молоко и рубаху. Он отвернулся и начал косить дальше.
– Борь, остановись! – позвала она и протянула крынку.
Он посмотрел на нее исподлобья, взял и глотнул молока.
– Рубаху на березу повесь, потом я.
Татьяна кивнула, пошла, так ничего и не сказав. Он смотрел ей в спину: льняная голова гладко зачесана и, платок на плечах. Толстая, туго заплетенная коса с красной лентой спадает на поясницу.
Он любил ее, свою Таню. Он боялся, что так она и уйдет сейчас, ничего не сказав.
– Тань, – окликнул он, она обернулась, – Ты что-то решила? – спросил, глядя в сторону.
– Решила, – она тряхнула головой, словно пробуждаясь от сна, – Федя дома будет, Борь. А ты уж решай.
Борис кивнул как будто не своею головой, отвернулся взмахнул косой. Защемило сердце, он и не помнил, как делал первые взмахи.
Сказать, что был удивлен – ничего не сказать. Он был унижен, растоптан, обида лилась через край. Хоть плачь.
Вот она… вот она ее суть и вылилась. Столько лет он подымал этот их дряхлый дом! Столько труда вложил, столько ночей не спал, все думал, как сделать жизнь семьи его лучше.
А его – вот так. Можно сказать, выставили за порог.
И ради кого? Ради этого – в первые же дни сдавшегося фашистам слабака!
Ох, аж трава расплывалась перед глазами, пот это или…
Мысли его бились, не давали покоя, потому что понимал, что не совсем прав. Да-а… угоняли в Германию тысячу пленных. И не все там предатели. Так было. И у них в бригаде Демьян Макаров был в плену. Воевал еще в первую мировую, героем был, а тут – сразу в плен попал. Много рассказывал о жизни в лагере. Страшны его рассказы.
Но вот почему-то именно на Федьку росло зло.
Душа Бориса металась и маялась. Он то решал, что это конец их жизни с Таней, то жалел о содеянном. Оттого злился на себя и окружающих.
– Зря ты, Борька, – распуская веревки на возу, сказал ему дядька Трофим, – Зря на Федьку злишься. Хороший ведь мужик, грамотный он, выучился до войны.
– Отвяжись, дядь Трофим, и без тебя тошно.
Передумает еще, – думал он, – сама прибежит.
А он пока и на стане полевом поживет. Хорошо там, есть всё, да и к полю ближе.
Усталые, красные, но довольные все возвращались с покоса. И только Борис был хмур.
***
Время шло, уже и июль на носу. А Борис все жил на стане.
Таня разлуку эту переживала очень, но крепилась. Не гнала ведь, сам ушел. А с Федей жили дружно. Ясно, хозяин он не тот, зато дети от него не отходили, готов был с ними заниматься и день и ночь. Серость его с лица уходила, побрился и отмылся. Но никуда еще не делся простудный кашель, да и худоба так и оставалась. Видать, посадил желудок в плену и лагерях.
В июле на вечерней дойке бабы, как обычно, болтали и смеялись. Стучали струи молока по подойникам.
Татьяна слушала их разговор. Что-то сегодня чувствовала она себя неважно. Натаскала вчера ведер на баню, помогала Феде.
– О-ох! И где я те мужика найду, чтоб родить? И рада б…, – смеялась одинокая Римма.
– А некоторые зря время не теряют, – вставила Людмила.
– Ясно. Кто теряет, кто находит. Нынче мужики на дороге не валяются, их держать надобно.
– А ты вон к Таньке в гости сходи, Федька у нее там свободный.
– Федька? Да он ни на кого не смотрит, сам еще в себя приходит. А вот… , – бабы зашептались, захихикали.
– А чего шептаться! – отрезала правдолюбка Надежда, – Чего шептаться-то. Подруги мы или нет? Тань, – окликнула она Татьяну, – Знаешь ли, что Борька твой к Валентине Дерюгиной лыжи навострил.
– Кто-о? – вышла Люба, – Кто навострил-то? Да она сама на него вешается. Знай горшки ему на стан таскает. Чужой мужик, а она…
Бабы еще спорили, кто там на кого вешается, а у Тани зазвенело в ушах. Она подхватила подойник, слила молоко и вышла на крыльцо.
Солнце перекрыло накатившейся тучкой. Встала она у ворот, держась за столб. Вот только б не упасть. Но клен в глазах поплыл. Руки скользнули, и она почувствовала, что опрокидывается.
В себя она пришла. Вокруг бабы хлопочут, кто-то побежал за повозкой. Она встала, отвернув лицо от баб, прижавшись к косяку, тихо заплакала. Ноги и подол ее — в навозе.
Ее усадили, а потом и вовсе положили в телегу и отправили в больницу.
– Не слушай ты их, – шепнула Люба, – Не такой твой Борька. Не слушай, Тань…
– Не мой, – шепнула Таня тихо, и телега тронулась.
***
Когда весть долетела до Федора, хотел было он сразу ехать в больницу. Да время вечернее – пока туда доберешься, уж и ночь.
Тогда побежал он на стан.
Освещенные окна Шумилова смотрели на долину реки, на низкие срубы банек. Зеленели холстинами огороды. А Федор мысленно прощался с родными краями.
Борис сидел в обустроенной избушке на краю соседней деревни. Был он тут не один, с ним еще мужичок. А у стола хлопотала молодая бабенка.
Слышал уж и Федор, что ходит к Борису вдовая Валентина.
– Поговорить бы, – шагнул через порог Федор.
– А не о чем нам с тобой говорить, – хмурился, но не гнал его Борис.
– Таня в больнице.
– Таня? А чего? Ааа… Хренов из тебя помощничек сестрице, вот и надорвалась.
– Верно, хренов. На сносях ведь она.
– Чего-о? – этого Борис не знал.
Он встал, вышел во двор. Валентина засуетилась, покраснела лицом.
Федор кота за хвост не тянул, спросил сразу:
– Коли я уеду, вернешься?
– Не знаю, – мялся Борис, – Ну, уговор у нас был таков, – кивнул.
Не признаешься же, что этого хотел он больше всего. И вдовая Валентина не мила ему была совсем. Скучал он по своей Танюхе. По детям скучал.
А теперь… Теперь примет ли назад его Таня?
– В больницу завтра езжай, а за детьми баба Нюра присмотрит, – сказал Федор, – Утром завтра уеду, не беспокойся. Возвращайся, и жену береги.
Федор соскочил с крыльца и зашагал к поселку.
***
Утром Боря поехал в больницу на попутной машине. Долго искал, где лежит жена, объяснял в вестибюле дежурной, к кому он. Наконец, получил белый халат и поднялся на второй этаж.
Шел мимо простоволосых женщин в серых одинаковых халатах, женщины разглядывали его, и было ему неловко.
Вокруг все было бело и чисто, тревожили запахи лекарств. И тут, среди всего этого незнакомого, увидел Таню. Она лежала в палате, дверь которой была открыта. Бледная и исхудавшая.
Она еще не видела его, смотрела в потолок, и лицо ее было таким родным, и таким несчастным сейчас, что Борису вдруг показались глупыми все его предыдущие поступки.
Он поздоровался, зашел в палату, сел рядом с Таней на стул, загородив их спиной от любопытных созерцателей.
– Здорово, Тань. Как ты?
– Хорошо, – кивнула она и немного улыбнулась, – Целый, – потрогала живот, – Чуть не выскочил. Теперь вот лежать велят.
– А мне Федька сказал. Не знал я…
– Так ить… , – она запнулась, чего говорить?
– Ты лежи, лежи. За детей не волнуйся, домой я вернусь. Напою, накормлю.
– Так Федя там, накормит он… – сказала и запнулась, отвернулась к окну, на глазах – пелена слез.
– А да… Накормит. Ну, и я… Чего я, не отец что ли? Вместе и накормим.
Она быстро повернула голову, смотрела вопросительно.
– Правда?
– Конечно, чего ты? Хватит уж, Тань. Показали характеры. Вон, до больницы… А ты лечись, ребенка береги, Тань. Не волнуйся. Возвращаюсь я… Только сегодня бежать мне надо, ладно? А ты лечись, Тань, – поднимался он и отодвигал стул.
Борис выскочил на крыльцо и бегом помчался на трассу. Там неистово махал руками, ловил попутку на станцию.
Успеет или нет?
Через час был на вокзале. Проходящий поезд стучал колесами, лязгал сцепкой. Борис влетел в зал ожидания весь раскрасневшийся и запыхавшийся.
А зал – почти пустой. Только уборщица шарит шваброй.
Опоздал!
Он повернулся, чтоб уйти, и вдруг увидел в углу серую фигуру. Федор сидел наклонившись, опустив голову, слился с серой вокзальной стеной. Был он настолько удручен, что ничего вокруг не видел.
Борис выдохнул и направился к нему.
Федор встрепенулся, удивленно смотрел на Бориса, когда тот приземлился рядом.
– Фух! Опоздал, думал, – выдохнул Борис.
Федор моргал глазами, хмурился.
Поезд его лишь вечером. Да и незаконно он уезжает, того и гляди попадет в милицию. Ни паспорта, ни разрешения от председателя. А ведь в Шумилове в школу его с осени звали – детей учить.
Бориса здесь увидеть никак не ожидал.
– С Таней что? – спросил растерянно.
– С Таней? Нее… Нормально всё. И ребенок цел. Только лежать вот велели.
Федор молчал, переваривал, никак не мог понять, зачем тогда тут Борис.
– Федька, – Борис быстро потер щеки ладонями, – Федь, оставайся, а. И прости меня — дурака. Не со зла я…, – не умел он просить прощения.
Федор помолчал.
– Борь, да не сержусь я. Я… Не место мне у вас. Надо было сразу додуматься. А то…
– У нас? Нее… Твой ведь дом. Права Танька. Знаешь, чего понял я за эти дни?
– Чего?
– Что лучше Таньки моей и нету. И молодец она — с характером. Несчастна она будет, коль уедешь ты сейчас, а значит и я… и все мы несчастны станем. Понимаешь?
Федор кивнул.
– Вернись, брат, – просил Борис, –Начнем заново, авось и …, – стыдливо не договорил и выжидающе посмотрел.
Федор вздохнул. Нервы расшатанные. Не сдержал совсем не мужские слезы, отвернулся, вытер их тыльной стороной ладони.
Борис все понял, подхватил мешок Федора.
– Вот и ладно. Пошли, брат. Пошли, – заторопил, стыдясь и своих нахлынувших чувств.
Они встали, вышли из здания станции.
– Завтра твоя очередь к Танюхе в больницу ехать, брат. Уборочная у нас, а я сегодня весь день гуляю, – обернулся Борис, – Да и она счастлива будет. А ей сейчас надо быть счастливой, ребенка ведь ждёт …, – улыбался Боря.
