— Бабуль, а почему кукушка всегда говорит чётное число? Она когда-нибудь говорит нечётное?
Валентина Петровна поставила заварник на стол, прислушалась к часам на стене. Часы молчали, было начало девятого, кукушка уже откричала своё.
— Говорит, — сказала она. — Просто ты всегда в это время уже спишь.
— Я никогда не сплю в девять, — возразила Алина и потянулась за куском шарлотки. — Это неправда.
— Ну хорошо, не спишь. Тогда почему не слышишь?
— Потому что читаю.
Валентина Петровна улыбнулась, не отвечая. Она налила себе чай, добавила ложку варенья из крыжовника, которое варила ещё в августе, размешала. За окном шёл дождь, мелкий, осенний, такой, что даже не слышно было, как капли бьют по стеклу, только видно по фонарю на углу: свет дрожит, размытый и жёлтый. Ранняя осень в их городе всегда такая, промозглая, будто лето уходит не попрощавшись, просто отворачивается и идёт.
На кухне пахло яблоками и корицей. Шарлотка стояла на деревянной доске посередине стола, уже порезанная, чуть тёплая. Клеёнка в мелкую синюю клетку, вытертая по краям до белизны, привычно холодила локти. Алина жевала, глядя в окно, и Валентина Петровна смотрела на неё так, как смотрят на что-то, что боятся потерять, хотя и не позволяют себе этого думать.
Десять лет. Алине десять лет, и всё это время они вдвоём. Сначала была раскладушка в большой комнате, потом детская кроватка, которую отдала соседка Зинаида Ивановна, потом маленький диванчик, купленный на рынке за восемьсот рублей, с продавленным боком. Сейчас у Алины своя комната, настоящая, с письменным столом и полкой для книг. Валентина Петровна спала на раскладушке ещё два года, пока не купила себе нормальный диван.
— Ещё кусочек? — спросила она.
— Угу, — сказала Алина и придвинула тарелку.
Валентина Петровна отрезала, положила. Посмотрела на внучку. Тёмные волосы, стянутые резинкой, нос в конопушках, которые летом становились ярче, а сейчас почти сошли. Руки тонкие, с длинными пальцами. Андреевы руки. Она это замечала каждый раз и каждый раз делала вид, что не замечает.
Звонок в дверь был резким, неожиданным. Не тот привычный звук, когда соседка Зинаида звонит два раза коротко, и не почтальон, который всегда один раз долго. Этот звонок был один раз, но уверенно, как будто человек за дверью точно знал, что ему откроют.
Валентина Петровна поставила чашку.
— Сиди, — сказала она Алине. — Я открою.
Она прошла по коридору, почувствовала под ногами, как скрипнула третья доска под линолеумом, всегда скрипит, уже несколько лет собиралась попросить кого-нибудь починить. Посмотрела в глазок.
На площадке стояла женщина. Под козырьком подъезда, но плечи всё равно мокрые, на волосах капли. Куртка кожаная, тёмная, дешёвая, та, что не держит воду. Лицо… Валентина Петровна смотрела долго. Лицо было незнакомое и одновременно знакомое так, как бывает, когда видишь человека после многих лет и узнаёшь его не сразу, а постепенно, слой за слоем.
Она узнала. И рука на замке стала холодной.
Она открыла дверь.
— Здравствуйте, — сказала Светлана.
Голос был низкий, чуть хриплый. Она не улыбалась. Смотрела прямо, без извинения в глазах, без той виноватости, которую Валентина Петровна представляла себе иногда, в редкие ночи, когда не спалось. За все эти годы она иногда думала об этой встрече. Что она скажет. Что та скажет. Как это будет. Но сейчас, глядя на эту женщину, она не могла вспомнить ни одного из тех воображаемых разговоров.
— Здравствуй, — сказала Валентина Петровна.
Помолчала секунду.
— Войди.
Светлана вошла. В коридоре сразу стало меньше воздуха. Запах мокрой кожи, чужих духов, чего-то кислого. Валентина Петровна закрыла дверь, обернулась. Они стояли в полуметре друг от друга в узком коридоре с вешалкой и зеркалом. В зеркале Валентина Петровна увидела себя: серая кофта с заплаткой на локте, волосы убраны, лицо спокойное. Она не знала, что её лицо спокойное, она не чувствовала никакого спокойствия.
— Алина дома? — спросила Светлана.
— Дома, — сказала Валентина Петровна. — Пойдём на кухню.
— Я хотела бы её увидеть.
— Сначала поговорим. Пойдём.
Светлана прошла на кухню первой, будто уже бывала здесь. Огляделась, без интереса, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они оценивают что-то на стоимость. Стол с клеёнкой, заварник в горошек, шарлотка, два стакана в подстаканниках. Окно с мутным от дождя стеклом. Валентина Петровна прошла следом.
— Алина, — позвала она в сторону комнаты. — Поди к себе, почитай. Я скоро.
Из-за двери донеслось:
— Я уже читаю.
— Вот и хорошо.
Она повернулась к Светлане. Та стояла у стола, не садилась, хотя Валентина Петровна не предлагала садиться.
— Ну, — сказала Светлана. — Давно не виделись.
— Десять лет, — сказала Валентина Петровна. — Точнее, десять лет и четыре месяца. Алине было полгода.
Светлана не ответила. Взяла с блюдца кусок шарлотки, которую Валентина Петровна не успела убрать, понюхала, положила обратно.
— Я по делу, — сказала она. — Без предисловий. Мне нужна эта квартира.
Валентина Петровна стояла и слышала, как часы в коридоре тикают. Раньше она не замечала, как они тикают, а сейчас слышала каждый удар.
— Я живу с человеком, — продолжала Светлана. — Виктор. Мы хотим открыть дело. Ремонт обуви, ключи, всё такое. Нужны деньги на аренду, на оборудование. Банк не даёт нормальный кредит, нужен залог. — Она сделала паузу. — Эта квартира стоит достаточно.
— Это моя квартира, — сказала Валентина Петровна.
— Знаю. Поэтому и разговариваю с тобой.
Пальцы у Валентины Петровны стали холодными. Она не сразу это почувствовала, а потом вдруг обнаружила, что держит руки у живота, сжав их вместе, и пальцы холодные, как зимой на улице.
— Ты переписываешь квартиру на моё имя, — сказала Светлана. — Я в ответ даю официальный отказ от родительских прав на Алину, оформленный через нотариуса. Она остаётся с тобой юридически, ты оформляешь всё как положено. А сами переезжаете в деревню. У Виктора там дом есть, в Малых Петушках, сорок минут от города. Дом большой, участок.
— Какой дом, — сказала Валентина Петровна тихо. Это не был вопрос.
— Деревянный. Старый. Но жить можно.
— Жить можно.
— Да. Воздух хороший, ребёнку полезно.
Валентина Петровна посмотрела на женщину напротив. Тридцать шесть лет. Она знала, что Светлане сейчас тридцать шесть, хотя выглядела та старше, лицо огрублевшее, под глазами усталость, которая не от одной ночи. Десять лет назад она была совсем молодой, когда Андрей привёл её знакомиться. Валентина Петровна тогда думала, что она нервная, быстрая, из тех, кто всегда куда-то торопится. Не думала, что она способна на то, что сделала.
Хотя. Когда узнала, что она это сделала, тоже не сразу поверила.
— А если я не соглашусь? — спросила Валентина Петровна.
— Тогда я иду в службу защиты детей и в полицию. Заявляю, что мой ребёнок живёт с пожилой женщиной в ненадлежащих условиях, что я хочу восстановиться в правах и забрать дочь. — Светлана говорила ровно, как будто рассказывала кому-то маршрут. — По закону биологическая мать имеет приоритет. Я не лишена прав юридически. Я просто отсутствовала. Это другая история. Адвокат мне объяснил.
— Ты была у адвоката.
— Была. Он сказал, что шансы у меня есть. Суды в таких случаях чаще встают на сторону матери, если та не лишена прав официально.
Дыхание у Валентины Петровны остановилось на секунду. Она не пошевелилась. Потом дышать стало снова, но как-то мелко, не до конца.
— Алина тебя не знает, — сказала она.
— Узнает. Дети привыкают.
— Она не знает тебя. Она думает…
— Мне не интересно, что она думает. Мне интересно твоё решение.
Валентина Петровна машинально взяла со стола ложку, положила обратно. Потом взяла снова, повертела в пальцах, опустила в стакан с остывшим чаем. Делать хоть что-то руками было легче, чем стоять и слушать.
— Ты понимаешь, что ты предлагаешь, — сказала она. Это тоже не был вопрос.
— Понимаю. Честная сделка. Ты получаешь ребёнка юридически оформленным. Я получаю то, что мне нужно. Все в выигрыше.
— Это не честная сделка. Ты предлагаешь мне продать квартиру, где я живу тридцать лет, переехать в полуразрушенный дом, который мы даже не видели, в обмен на то, что ты не заберёшь у меня внучку.
— Примерно так, да.
— И тебе не стыдно.
Светлана посмотрела на неё без выражения.
— Стыд — это роскошь, которую я не могу себе позволить. У меня есть задача. Я её решаю.
За стеной в комнате было тихо. Слишком тихо для человека, который читает, подумала Валентина Петровна. Алина читала всегда немного вслух, вполголоса, это ещё с детства, она так лучше понимала текст. Сейчас за дверью не было ни звука.
— Дай мне время подумать, — сказала Валентина Петровна.
— Сколько?
— До завтра.
— До завтра — это нормально. — Светлана чуть расслабила плечи. Видимо, ждала другого. — Номер телефона дать?
— Дай.
Светлана назвала номер. Валентина Петровна не записала. Просто стояла и слушала цифры.
— Я жду звонка до обеда, — сказала Светлана. — Не позвонишь, пойду в органы по делам детей. У меня всё готово.
Она повернулась к выходу из кухни. И в этот момент дверь из комнаты открылась.
Алина стояла в проёме. В старой фланелевой пижаме в звёздочки, которая уже была чуть коротковата. Волосы распущены, резинку сняла. Смотрела она не на бабушку. Смотрела на Светлану.
Светлана тоже остановилась и смотрела на неё.
Несколько секунд все три молчали. В коридоре тикали часы.
— Это кто? — спросила наконец Алина. Тихо, но твёрдо.
— Иди к себе, — сказала Валентина Петровна.
— Я слышала.
— Алина.
— Я всё слышала, бабуль. — Девочка сделала шаг вперёд. — Вы говорили достаточно громко.
Светлана смотрела на неё с тем странным выражением, которое Валентина Петровна не смогла бы назвать. Не любовь. Не узнавание. Что-то похожее на оценку.
— Ты большая стала, — сказала Светлана.
— Я вас не знаю, — сказала Алина.
— Зато я тебя знаю. Я твоя мама.
Пауза была очень короткой. Алина не вздрогнула, не изменилась в лице. Она просто смотрела.
— Моя мама умерла, — сказала она. — Бабушка мне рассказывала. Она попала в больницу и не вышла. Мне было полгода.
Валентина Петровна не дышала.
Она никогда такого не говорила. Она говорила Алине, что мама уехала, что мама была молодая и не справилась, что бывают разные жизни и разные люди. Она никогда не говорила, что мама умерла. Она вообще старалась не говорить об этом, пока Алина сама не спрашивала.
— Вот как тебя воспитали, — сказала Светлана. Голос стал острее. — Врать ребёнку.
— Тётя, уходите, пожалуйста, — сказала Алина.
— Я никуда не ухожу. Это моя дочь.
— Вы мне чужая. Чужие люди не приходят вечером и не пугают бабушку.
Светлана шагнула к ней. Одного шага, но это был шаг вперёд, и Валентина Петровна инстинктивно двинулась с места.
— Ты поедешь со мной, — сказала Светлана Алине. — Рано или поздно. Так или иначе. Привыкай к мысли.
— Я никуда не поеду.
— Это не ты решаешь.
— И вы не решаете, — сказала Алина.
Светлана посмотрела на неё с раздражением.
— Умная девочка. Хорошо воспитали. — В словах не было похвалы. — Но умные девочки живут по законам, а не по настроению. Закон на моей стороне.
— Тогда идите к закону, — сказала Алина. — И оставьте нас в покое.
Светлана открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Валентину Петровну.
— Ты слышишь своего ребёнка? Вот что ты из неё сделала. Грубиянку.
И вот тут что-то в Валентине Петровне изменилось.
Это произошло не мгновенно. Это было как когда долго держишь что-то тяжёлое в вытянутой руке, и рука уже онемела, и ты думаешь, что уже не можешь, и вдруг понимаешь, что можешь. Что это не тяжесть в руке, а просто рука. Что она твоя.
Валентина Петровна выпрямилась. Она не заметила, что до этого стояла чуть сгорбившись, как всегда, когда ей было плохо. Теперь встала прямо. Посмотрела на Светлану спокойно.
Три года назад она ходила в юридическую консультацию. Не по этому поводу, по другому, по поводу соседа, который хотел захватить часть лестничной площадки. Консультация ни к чему не привела, сосед сам отступил. Но пока она там сидела и ждала своей очереди, другая женщина за стенкой громко разговаривала с юристом. О детях. О алиментах. Валентина Петровна слышала каждое слово. Она тогда не думала, что это ей когда-нибудь пригодится.
Она ошибалась.
— Алина, — сказала она. — Иди к себе. Пожалуйста.
— Бабуль…
— Всё хорошо. Иди.
Алина посмотрела на неё. Потом кивнула и ушла. Дверь за ней закрылась негромко.
Валентина Петровна повернулась к Светлане.
— Квартиру я не отдам, — сказала она.
— Тогда…
— Подожди. Я не договорила. — Она говорила ровно, без крика, без слёз. — Завтра утром я пойду в юридическую консультацию. Не потому что ты пришла. А потому что давно должна была. Я подам на взыскание алиментов.
Светлана хотела что-то сказать, но Валентина Петровна продолжила.
— Алина росла без матери десять лет. По закону родитель обязан платить алименты на ребёнка вне зависимости от того, где он находится и что делает. Ты не платила ни рубля. Задолженность считается за все прошедшие годы. — Она остановилась, потому что в голове всплывали именно те слова, которые слышала тогда в консультации, и она говорила их почти точно. — Средний прожиточный минимум ребёнка за десять лет, плюс неустойка за каждый день просрочки, это полпроцента от суммы долга за каждый день. Я не считала точно. Но примерно это около миллиона семисот тысяч рублей только основного долга. Без неустойки.
Светлана стояла и смотрела на неё. Что-то в её лице изменилось. Самую малость, но Валентина Петровна это увидела.
— Это большая сумма, — продолжила она. — При такой задолженности судебные приставы блокируют все счета должника. Все. Включая счета членов семьи, если у них общее имущество. Твой Виктор не получит никакого кредита ни в одном банке, пока этот долг висит. Судебные приставы будут работать. Долго.
— Ты блефуешь, — сказала Светлана. Но голос стал чуть тише.
— Я не блефую. Я завтра схожу в консультацию и уточню все детали. Возможно, сумма больше. А ещё я подам на лишение родительских прав. За злостное уклонение от воспитания ребёнка. Ты бросила полугодовалую дочь, оставила записку и пропала. Это не называется «отсутствовала». Это называется иначе, и это основание для лишения прав по суду.
— Докажи.
— Записка у меня хранится. Я её не выбросила. Думала когда-нибудь показать Алине, когда она вырастет, чтобы сама решила, что думать. А теперь покажу суду. И свидетелей найду. Зинаида Ивановна всё помнит. Она тогда мне помогала.
Светлана молчала.
— Если тебя лишат прав по суду, — сказала Валентина Петровна, — ты потеряешь всякое юридическое основание требовать что-либо связанное с Алиной. Навсегда. Твой адвокат это тебе объяснил?
— Ты не можешь…
— Я могу. Это мой ребёнок. Я его подняла. Я не дала ему пропасть. И я не отдам ни его, ни эту квартиру.
За окном дождь усилился. Теперь слышно было, как капли бьют по карнизу, редко и отчётливо. Светлана стояла у стола и смотрела на Валентину Петровну. Потом посмотрела на стол. На шарлотку. На два стакана чая.
Что-то в её лице дрогнуло. Только на секунду. Потом снова стало прежним, закрытым.
— Ты старая дура, — сказала она. Тихо, почти себе.
— Может быть, — согласилась Валентина Петровна. — Но квартира моя. И завтра я иду к юристу.
Светлана взяла свою сумку с табуретки, где бросила её, входя. Расправила куртку. Не смотрела на Валентину Петровну.
— Ты пожалеешь, — сказала она у двери.
— Иди, Светлана.
— Это не конец.
— Иди.
Светлана вышла в коридор. Хлопнула входная дверь. Не очень громко, что было, как ни странно, хуже, чем если бы громко. Громкий хлопок можно было расценить как окончание. Тихий звук закрытой двери не означал ничего определённого.
Валентина Петровна стояла на кухне. Под её ладонью была клеёнка, и она поняла, что гладит её, разглаживает пальцами складку у края, ту самую, которая появилась ещё года три назад и не разглаживалась никогда, сколько ни гладь.
Потом у неё задрожали руки. Не сильно, но она увидела, как пальцы чуть трясутся, и сжала их в кулак, и так стояла.
Дверь из комнаты открылась мягко. Алина вышла. Подошла и молча обняла бабушку сзади, прижалась лбом к её спине.
Они стояли так. Валентина Петровна накрыла её руки своими. Руки у Алины были тёплые. Она сама не заметила, когда начала плакать, просто в какой-то момент поняла, что плачет, беззвучно, без всхлипов, просто по щекам текло, и она не вытирала.
— Бабуль, — сказала Алина тихо.
— Всё хорошо, — сказала Валентина Петровна.
— Ты плачешь.
— Это так. Пройдёт.
Алина крепче прижалась.
— Я никуда не поеду, — сказала она. — Ни с кем.
— Знаю.
— Ты веришь?
— Верю, Алинушка. Верю.
Они постояли ещё немного. Потом Валентина Петровна отпустила её руки и взяла со стола бумажную салфетку, вытерла лицо. Высморкалась. Поправила кофту.
— Чай совсем остыл, — сказала она.
— Подогреем.
— Подогреем. Садись.
Алина села. Валентина Петровна взяла чайник, зажгла конфорку. Постояла у плиты, смотрела на синий огонь. Руки уже не тряслись, хотя внутри что-то ещё не успокоилось, где-то в груди держалось напряжение, как бывает, когда очень долго ждёшь чего-то плохого и оно наконец случилось и прошло, но тело ещё не знает об этом.
— Она вернётся? — спросила Алина.
Валентина Петровна не ответила сразу. Смотрела на огонь.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, вернётся. Может, нет. Но завтра я схожу к юристу, и мы сделаем всё как надо.
— Ты правда можешь подать на эти… алименты?
— Правда. Это по закону. Раньше надо было. Я просто не думала, что когда-нибудь понадобится.
— А если она придёт ещё раз?
— Тогда опять поговорим. — Валентина Петровна обернулась. — Только в следующий раз ты будешь в комнате с закрытой дверью. Договорились?
— Договорились, — сказала Алина. Помолчала. — Бабуль. Ты её сегодня напугала.
— Думаешь?
— Я видела её лицо, когда ты говорила про деньги и приставов. Она побледнела.
Валентина Петровна поставила чайник обратно, не дожидаясь закипания. Налила тёплую воду в стаканы.
— Садись ближе, холодно стало, — сказала она.
Алина пересела на стул ближе к бабушке. Валентина Петровна нарезала ещё шарлотки, хотя и не была голодна. Просто нужно было что-то делать руками.
Вот тогда начался тот вечер, который потом долго оставался в памяти не как один момент, а как несколько. Дождь за окном, который не переставал. Запах остывшего чая и яблочного пирога. Жёлтый свет на кухне. Алина, которая сидела напротив и ела шарлотку маленькими кусочками, как всегда, когда задумывалась. И тиканье часов в коридоре, которое вдруг стало очень отчётливым, каждый удар отдельно, будто кто-то нарочно расставил их по одному в тишине.
— Бабуль, — сказала Алина через какое-то время. — А ты помнишь, как мы ходили в кино на тот мультфильм про пингвинов? Мне было, наверное, лет шесть.
Валентина Петровна подняла голову.
— Помню, — сказала она. — Ты весь сеанс держала меня за руку и говорила, что тебе не страшно.
— Мне и правда не было страшно. Просто рука тёплая.
— Да.
— Ты всегда тёплая. Даже когда у тебя холодные руки, всё равно тепло.
Валентина Петровна посмотрела на неё. Десять лет. Это была маленькая, горластая, красная девочка, которую ей принесли из больницы в байковом одеяле с синей лентой. Одеяло до сих пор лежало в шкафу. Она не выбрасывала.
— Ешь шарлотку, — сказала она.
— Ем.
— И в школу завтра не опаздывай. Завтра пятница, Марина Сергеевна проверяет тетради.
— Я помню, — сказала Алина. — Бабуль.
— Что?
— Я рада, что живу с тобой.
Валентина Петровна взяла свой стакан. Тёплый чай, почти не горячий. Крыжовенное варенье осело на дно. Она размешала и выпила, медленно, всё до дна.
— Я тоже, — сказала она.
Ночью она долго не спала. Лежала на диване в темноте и слушала дождь. Он к ночи стал сильнее, теперь барабанил по карнизу всерьёз, ровно и монотонно, и в этом мерном звуке было что-то успокаивающее, хотя Валентина Петровна не успокаивалась.
Она думала о завтрашнем дне. О том, как войдёт в консультацию. Как скажет женщине за стойкой или молодому юристу в пиджаке: мне нужно подать на алименты за десять лет и на лишение родительских прав. Как они посмотрят на неё. Она уже заранее не знала, кто это будет, но знала, что не испугается. Сегодня она поняла что-то важное про себя: она испугалась в самом начале, когда Светлана только вошла. А потом перестала. Перестала именно в тот момент, когда та назвала Алину грубиянкой.
Это было смешно, если подумать. Не квартира. Не угрозы. А слово про Алину.
Она думала и о Светлане. Думала о том, каково это, прийти через десять лет не потому, что соскучилась, не потому, что мучила совесть, а потому что нужны деньги. Каково это внутри, в голове у человека, который на такое способен. Она пыталась понять и не могла. Не хотела понимать, наверное. Некоторые вещи не нужно понимать.
Она думала об Андрее. Иногда, в темноте, она позволяла себе думать о нём. Не подолгу. Вспоминала его руки, большие, как у отца. Голос, который в последние годы стал низким, взрослым. Как он приходил к ней по воскресеньям обедать и всегда съедал всё, что она готовила, и хвалил, даже когда она пересаливала. Как смотрел на Алину, когда та была совсем маленькой, с тем выражением, которое она видела у него только однажды раньше, когда он был сам маленьким и нашёл во дворе котёнка.
Она не позволила себе думать об этом долго. Убрала мысль, как убирают со стола лишнюю посуду.
Светлана может вернуться. Это она понимала ясно. Деньги ей нужны были всерьёз, и Виктор этот, которого она не видела и не знала, тоже всерьёз. Они могут придумать что-то ещё. Надавить через другие точки. Она не знала, через какие. Нужно было идти к юристу и разбираться. Записка Светланы лежала в синей папке в ящике буфета, там же, где хранились все важные бумаги. Валентина Петровна пять лет назад разбирала буфет и нашла её, и долго держала в руках, а потом положила обратно. Думала, что когда-нибудь придётся объяснять Алине. Не думала, что объяснять придётся суду.
За стеной, в комнате Алины, было тихо. Девочка спала. Она всегда засыпала быстро, это с самого детства, вот ляжет и через пять минут уже спит, глубоко, ровно, и Валентина Петровна иногда приходила и стояла у её кровати и слушала это дыхание, спокойное детское дыхание, и было легче.
Она встала, прошла к Алининой комнате, тихо открыла дверь. Не входила. Просто стояла в дверях. В темноте угадывалось Алинино одеяло, клетчатое, тёплое, с маркировкой «Текстильщик» на ярлычке. Дыхание было ровное.
Валентина Петровна постояла немного и вернулась к себе.
Уснула она под утро, когда дождь начал стихать. Сон был без снов, просто тёмный и тихий провал, короткий, и уже в семь она встала, потому что в семь вставала всю жизнь и переучить себя не могла.
На кухне она поставила чайник, нарезала хлеб. Достала из холодильника масло и сыр, который покупала в пятницу на рынке, твёрдый, жёлтый, Алина его любила. Пока закипал чайник, она вышла в коридор и остановилась у буфета.
Выдвинула ящик. Синяя папка лежала там, где всегда. Она взяла её, открыла, нашла конверт без подписи. Внутри был сложенный вчетверо листок в клетку, вырванный из тетради. Буквы крупные, нервные, написаны второпях.
Она не стала читать. Знала наизусть. Закрыла конверт, убрала в папку. Положила папку на полку, на видное место, чтобы не забыть взять с собой.
В восемь Алина вышла на кухню, зевая, в своей пижаме. Посмотрела на стол.
— Сыр, — сказала она. — Хорошо.
— Садись, — сказала Валентина Петровна. — Чай готов.
Алина села, взяла бутерброд. Откусила.
— Ты не спала? — спросила она.
— Спала. Немного.
— Голоса нет.
— Что?
— У тебя голос другой, когда ты не выспалась. Низкий. Сейчас низкий.
Валентина Петровна налила себе чай. Посмотрела в окно. Дождь кончился ещё ночью, небо было серым, но сухим. Лист с тополя под окном прилип к стеклу, жёлтый, почти прозрачный.
— После школы ко мне не опаздывай, — сказала она. — Мне нужно часа в три уйти. Если задержусь, позвоню. Ключ у тебя есть.
— Хорошо. Это к юристу?
— Да.
Алина жевала бутерброд.
— Бабуль, — сказала она. — А ты боишься?
Валентина Петровна подумала.
— Немного, — сказала она честно. — Я всегда немного боюсь всяких официальных мест. Очереди, бумаги. Это ещё с советских времён.
— Но ты пойдёшь.
— Пойду.
— Тогда всё будет хорошо.
— Откуда такая уверенность.
— Потому что ты всегда пугаешься и всегда идёшь. Я это давно заметила.
Валентина Петровна посмотрела на внучку. Десятилетняя девочка, которая замечает такие вещи. Которая вчера вечером стояла в дверях в пижаме и говорила женщине, которую видела первый и, возможно, не последний раз в жизни: вы мне чужая. Тихо и твёрдо.
— Ешь, — сказала Валентина Петровна. — Опоздаешь.
— Не опоздаю.
— Три минуты до автобуса.
— Я знаю, бабуль. Я хожу в эту школу четыре года.
Алина доела бутерброд, выпила чай, убежала одеваться. Хлопала дверцей шкафа, что-то искала, потом нашла, в коридоре зашуршал рюкзак. Валентина Петровна сидела за столом и слушала все эти звуки, привычные, домашние, бесконечно знакомые. Скрип третьей доски под линолеумом. Щелчок замка.
— Бабуль! — крикнула Алина из коридора.
— Что?
— Я пошла!
— Иди. Осторожно.
— Всегда!
Дверь закрылась. На этот раз хлопнула нормально, как всегда хлопала, когда Алина торопилась. Быстро, привычно, по-домашнему.
Валентина Петровна сидела одна на кухне. Тикали часы в коридоре. Она допила чай, поставила стакан. Посмотрела на стол. Клеёнка в синюю клетку, вытертая по краям. Синяя папка на полке у буфета. Два стакана, заварник в горошек, доска с остатками шарлотки.
Кукушка в коридоре прокричала девять раз.
Чётное число. Алина бы оценила.
Валентина Петровна встала, убрала со стола, вымыла стаканы. Вытерла руки полотенцем. Сняла кофту с заплаткой, повесила на спинку стула, надела другую, чистую, серо-голубую, которую надевала по важным делам. Посмотрела на себя в зеркало в коридоре. Поправила волосы.
Достала синюю папку с полки, положила в сумку.
Ещё раз посмотрела на дверь. Вчерашний вечер был ещё здесь, в этом коридоре, в запахе мокрой кожаной куртки, который ещё чуть держался у вешалки. Валентина Петровна не знала, когда он выветрится. Может, сегодня. Может, через несколько дней.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
Консультация работала с десяти. У неё был час. Она пойдёт медленно, через парк. Там сейчас хорошо, осень, листья, воздух чистый после дождя. Она давно не ходила через парк просто так, без цели.
Сегодня дойдёт.
Лестница скрипела под ногами, как всегда. На первом этаже кто-то варил суп, пахло лавровым листом и луком. За стеклянной дверью подъезда был виден двор, мокрый асфальт, жёлтые листья, прилипшие к лавочке.
Валентина Петровна вышла.
Воздух был холодным, свежим, с тем запахом, который бывает только в начале осени после дождя, когда земля ещё тёплая, а сверху уже холодно. Она застегнула пальто, поправила сумку.
На углу свернула к парку.
Шла и думала о том, что Светлана может позвонить сегодня в полдень, когда не дождётся звонка. А может, не позвонит. Может, испугалась достаточно. А может, нет. Что Виктор, которого она не знала и не хотела знать, скажет ей что-то, и они придумают другой ход. Что дело с алиментами будет долгим. Что суды не быстрые. Что нервов потребует много.
Она думала и шла. Под ногами шуршали листья, прибитые к асфальту ночным дождём. Парк был пустой в это время, только одна женщина с собакой вдали.
И ещё она думала об Алине, которая сейчас едет в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, и, наверное, смотрит в окно и думает о чём-то своём. О пингвинах из мультфильма, которого они смотрели четыре года назад. О кукушке, которая всегда кричит чётное число. О том, что тёплая рука рядом это не потому что страшно, а просто потому что хорошо.
Валентина Петровна шла через парк. Деревья были ещё не совсем голые, держались последние листья, жёлтые и рыжие, и один упал прямо сейчас, пока она смотрела, медленно и ровно, как будто специально, и лёг под ноги.
Она обошла его стороной.
Несла в сумке синюю папку. Несла всё, что скопилось за десять лет и что теперь станет словами в документах и цифрами в исковом заявлении. Несла усталость ночи и облегчение утра, и страх, который никуда не делся, просто стал другим, рабочим страхом человека, который знает, что делать, и идёт делать.
Впереди был выход из парка и потом ещё три квартала до консультации.
Она дойдёт.
Часы на стене дома в конце аллеи показывали половину десятого. Механические, старые, такие в провинциальных городах ещё кое-где остались. Большая стрелка двигалась неторопливо, с достоинством, как и должны двигаться стрелки, которые никуда не торопятся, потому что время всё равно идёт.
Когда к обеду Алина вернётся из школы и откроет дверь своим ключом, она найдёт записку на столе: «Задержалась. Суп на плите. Приду к четырём. Не открывай дверь чужим». И рядом с запиской, на всякий случай, лежал кусок шарлотки, накрытый полотенцем. С вечера остался. Ещё был вкусный.
А потом вернётся и Валентина Петровна. Разденется в коридоре, повесит пальто. Зайдёт на кухню. Алина будет за столом с книгой, или с тетрадью, или просто так сидеть и смотреть в окно. И кто-нибудь из них скажет первое слово.
Скорее всего, Алина.
— Ну как?
И Валентина Петровна сядет на свой стул, поставит сумку, расправит плечи.
— Нормально, — скажет она. — Будем разбираться.
— Долго?
— Долго. Но будем.
Алина кивнёт. Возьмёт с тарелки кусочек шарлотки, который сохранился с утра. Откусит.
— Хорошо, — скажет она.
И в коридоре начнут отбивать часы.
