1938 год. Добрянка
Настя вытащила пироги из печи и следила за тем, чтобы её полуторагодовалая дочь Машенька не схватила горячую выпечку и не обожглась.
— Папу дождемся, золотко моё.
Девочка радостно распахнула глаза:
— Папа!
— Да, папа вернется и мы поедим пироги. Скоро уж, — говорила Настя, понимая, что вряд ли дочка вразумила, о чем она ей толкует. Главное, что девочка услышала слово «папа» и повторила его. Папу она очень любит и всегда с нетерпением ждет, и бежит навстречу, бросившись к нему на шею. А он непременно подхватывал её, подкидывал вверх и начинал щекотать.
Только не в этот раз. Вернувшись от станции, где работал Евгений, он лишь быстро поцеловал дочь в макушку и поставил на пол, а сам прошел, сел за стол и нахмурился. Взгляд у него был очень печальным.
— Жень, чего стряслось? — наливая ему суп, спросила Настя.
— Насть, я есть не буду, не хочется мне, — отодвинув тарелку, произнес муж. — Не до еды мне.
— Что случилось? — тревога охватила её.
— Папа умер.
— Как? — Настя прижала руку к груди и заплакала. — Он же еще на прошлой неделе здоров был, ни на что не жаловался.
— Не жаловался, а в огороде раз, прихватило, покраснел весь и упал бездыханным. Я уж домой собирался, когда ко мне на станцию Мишка прибежал и сообщил. Тетя Лида пока с мамой и бабушкой.
Настя тяжело вздохнула, всхлипывая и вытирая слезы. Так ей жаль было свёкра и верить не хотелось!
Своих родителей Настя лишилась несколько лет назад. Вернее, отца. Он умер во время раскулачивания, вернее, его убили, когда он сам вышел с ружьем, защищать свое имущество. Мать выслали из села, и она подалась в деревню под Оренбургом к своей двоюродной тёте. Обратно ей дороги не было, да она и не собиралась, слишком обижена была на местные власти.
Настя и Евгений в колхоз не вступали, у них и не с чем особо было — одна корова, одна лошадь, что подарил им еще на свадьбу отец Насти, да десяток курочек. Этого мало для того, чтобы их признали кулаками, а если вступить в колхоз, то надо же туда что-то внести. Хотя часто председатель колхоза говорил, что в организации им было бы легче. Но Евгений работал на железной дороге, им хватало средств, и они не спешили со вступлением.
Жили супруги скромно, не шиковали, но и голодными не сидели, порой даже родителям Жени помогали, но те особо и не просили, им хватало огорода, да подворья небольшого. Настю свекры любили, всегда радушно привечали, и вот теперь Евгений говорит, что Бориса Александровича больше нет.
Настя плакала по нему, словно по родному отцу.
— Я пирогов сегодня напекла, думала, завтра будет выходной, мы на речку сходим с дочкой, рыбку половим, покупаемся… А выходит, что пироги теперь на помин пойдут, — зарыдала еще сильнее она.
***
Село, где жили родители Жени, находилось в тридцати двух верстах. Ехали они на телеге вдоль дороги и Настя думала о том, что на небе нет ни тучки, ярко светит солнышко, зеленая травка, рожь колосится, а Борис Александрович этого больше не увидит…
Во дворе дома сидела её свекровь Евдокия в черном платке, рядом люди толпились, а на крылечке, вытирая слепые глаза, плакала бабушка Жени, Зинаида Степановна.
Болезнь глаз лишала её зрения постепенно. Сначала просто рябило в глазах, потом появилась пелена, мир стал серым, мутным, а затем и совсем исчез. Зинаида не видела теперь ни невестку, ни внука с его женой, ни маленькую правнучку, она ослепла полностью еще до их свадьбы. Не видит она теперь и сына, что теперь лежал в гробу…
Женя подошел к ней и взял её руку в свои ладони. Другой рукой Зинаида провела пальцами по его лбу, по щекам и колючему подбородку.
— Приехали, значит. Батьку своего будешь хоронить, а моего сына. Сына… Зачем я его пережила? Отчего не я? Вот на кой мне жить на белом свете, такой бесполезной? Боря! — завыла она. — Сынок!
Настя стояла в стороне, держа на руках проснувшуюся Машеньку, когда Евдокия вдруг встала, шагнула к ней, забрала внучку, прижала к груди и замерла, как каменная. Только плечи вздрагивали. Внучка ей нужна была в этот момент для того, чтобы не присоединиться к Зинаиде Степановне и не завопить.
— Баб Зин, — тихо подошла к ней Настя и дотронулась до ней. — Моя вы хорошая..
— Девонька моя, — всхлипнула старушка, успокоившись от ее прикосновения. — Посидит рядом. Ни разу мои глаза тебя не видали, а Дуська говорит, что краше тебя не сыскать.
— Мама просто любит меня, оттого немного приукрашивает, — несмотря на траур, Настя все же слегка улыбнулась уголком губ. — Обычная я, и краше девицы бывают.
— Может, и бывают, только вот голос у тебя такой…Тёплый и нежный. Такие только у хороших людей бывают. Настенька, посиди со мной, твой голос успокаивает меня.
И Настя сидела рядом с ней, говорила, утешала. Рассказывала про Машеньку, про ее первые слова. А старушка сквозь слезы улыбалась, но нет-нет, а по телу дрожь пройдет, да нервно дернется она, подумав о том, что сын ее в домовине лежит.
После поминок Настя и Женя решили остаться с ночевкой, поддержать Евдокию и Зинаиду Степановну. Но на следующий день им все же надо было собираться обратно — дома хозяйство. Хоть соседка и обещала корову подоить, да кур покормить, но у Тани и своих хлопот хватает. К тому же Евгению на работу выходить требовалось.
Только вот Зинаида Степановна шибко уж расстроилась. Она, идя на ощупь, подошла к Насте, дотронулась рукой до её лица и тихо, глядя перед собой слепыми глазами, произнесла:
— Голос твой силы мне дает, успокаивает. Я буду ждать, когда вновь тебя услышу.
Евдокия стояла в дверях, поджав губы. Ей будто было неловко перед невесткой за эту сцену. Но Настя улыбнулась старухе, хоть и знала, что она этого не увидит, взяла ее за руку, и произнесла:
— Я приеду, баба Зина. Я часто приезжать буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— А я теперь жить буду только этим, — сказала Зинаида, и пальцы её вцепились в Настину руку. — Только и буду, что ждать, когда твой голос услышу. Увидеть я тебя не смогу, девочка. Бога молила, чтоб прозреть перед смертью, а Он, видать, не слышит. Или слышит, да не дает. Значит, так надо. Я теперь одним днем живу. Но ради твоего голоса готова и завтрашний встретить. Он успокаивает меня, силы жить дает…
Настя поцеловала ее в морщинистую щеку, едва сдерживая слезы, попрощалась со свекровью и они с Женей уехали в свою деревню.
***
Они приезжали. Не часто получалось, ведь дома хозяйство, работа у Жени, огород. Но они старались выбираться. Настя всегда везла гостинцы: крынку сметаны, свежих яиц после того, как отчего-то в раз у Евдокии куры издохли за одну ночь. Привозили и рукавицы и носки, собственноручно связанные Настей.
С Зинаидой Настя разговаривала подолгу. Садилась рядом, брала ее руку в свои ладони и рассказывала про жизнь: как Машенька озорничает, как корова отелилась, как Женю хотели повысить на станции, но он отказался — не захотел связываться с бумагами в столь лихое время, когда завистники доносы писали. Зинаида слушала, иногда кивала, иногда смеялась, но смех тот был грустный. Слушала женщина всё с охотой, говоря, что голос Насти силы ей дает, что слушала бы его и слушала, коли уж Господь к себе не призывает.
***
Когда началась Великая Отечественная война и Жене пришла повестка, он словно за себя вовсе не боялся. Тревожился, но виду не показывал. Страшно ему было от того, что дома он оставляет своих любимых женщин и маленькую дочь.
— Мы справимся, Жень, — Настя сама едва сдерживала слезы. — Справимся. Самое главное — ты береги себя.
— Как бабушка всё это выдержит? Плохая она уже. Увижу ли я её еще?
— Выдержит. Сильная она. Такие люди, как она, любое горе и любую беду стойко переносят. А мы с мамой Дусей за ней приглядим.
****
Они пробыли в родительском доме Жени сутки, а за три часа до отправки стали прощаться. Он с мамой уже поговорил, получил от нее благословение и маленькую иконку, а потом подошел к бабушке.
Женя опустился перед ней, уткнулся лицом в её колени, как маленький, и заплакал, боясь, что больше не увидит её.
— Ты вернешься, сердцем чувствую, что вернешься, — она провела своей рукой по его волосам. — А я теперь буду ждать, когда смогу услышать тебя снова. Ты только помни это, внучок. Ты береги себя ради дочки, жены и матери, и ради бабки, для которой теперь ничего другого не надо, как вновь услышать голос твой.
Она обхватила его голову своими руками, погладила по волосам, по щекам, а потом наклонилась и поцеловала, и только слезы текли из её слепых глаз.
***
1943 год.
Всем было тяжело. Настя хотела перебраться к свекрови и бабушке, но к ней подселили двух эвакуированных сестер. Оставлять избу с чужаками ей не хотелось. Бабушка Зина и Евдокия тоже не желали покидать свое жилье, поэтому Настя наведывалась время от времени к родственникам мужа и видела, что бабушка и правда, живет лишь надеждой услышать голос внука. Получив письмо, она тут же отправлялась к ним, вместе они его читали, вместе плакали и ждали, когда же закончится эта проклятая война.
В тот роковой день она с пятилетней Машенькой выкапывала первую картошку, чтобы сварить ее, добавив лука. Есть хотелось очень сильно, Настя с трудом дождалась, когда картошка станет размером с маленькое куриное яйцо и тогда можно подкапывать. Эвакуированные на днях съехали — в район отправились работать на завод, а им с дочкой много не надо, можно по чуть-чуть подкапывать. Выкопав два кустика, молодая женщина собрала картошины в ведерко и направилась с дочкой к дому, как вдруг услышала голос Мишки, двоюродного брата Жени. Она замерла — что он здесь делает? Зачем он прибежал к ней?
Сразу вспомнилось, как он пять лет назад прибежал на станцию и сказал Жене скорбную весть. Неужто и сейчас стряслось что-то? Иначе что ему здесь делать?
Семнадцатилетний мальчик переминался с ноги на ногу.
— Миша! — сердце её, казалось, ушло в пятки. — Ты чего здесь? Баба Зина? С ней что-то?
— Тётя Дуся… — дрожащим голосом произнес он.
— Что с ней? — Настя поставила ведро и схватилась за сердце, переживая за свекровь.
— Током убило её на машинном дворе. Она поварила там последние три дня и вот… — он зарыдал по-детски, вытирая лицо рукавом. А Настя, сев на крыльцо, в голос зарыдала.
Для неё Евдокия словно мать была. Родная матушка ей всего пару писем прислала, не очень тепло у неё с родителями отношения сложились — Настя всегда была на стороне Советов, всегда говорила матери, что их ждет замечательное будущее. А отец Насти так не думал. И уж когда его при раскулачивании застрелили, мать и вовсе дочери в лицо кричала, что вот, пусть посмотрит, что с батькой ее Советы сделали. И мужа Настиного она не жаловала, так что теплоты меж ними не было. А Евдокия стала для нее самой настоящей мамой и хорошей бабушкой для Машеньки. Сама Евдокия троих детишек родила, но выжил только Евгений. В Насте она словно видела одну из своих дочерей, что потеряла в двадцатых годах. И невестка платила ей взаимной любовью.
А баба Зина? Как же она теперь? Подумав о бабушке, Настя еще сильнее зарыдала.
****
Баба Зина словно дар речи утратила. Она рыдала, когда невестку земле предавали. Не видела ничего, но все слышала и чувствовала. На поминках молчала, молчала и после, лишь тяжело вздыхала да судорожно вздрагивала.
— Чего теперь со старухой будет? — услышала Настя голос соседки. — Может, племянница Лида к себе возьмет?
— Возьмет она, как же! — другая соседка покачала головой. — Своих забот мало, что ли? Четверо детишек, голодом живут. Как бы не старшой Мишка, так померли бы. Вон, как малец старается — где силки на зайцев поставит, где рыбку поймает, где поработает за копеечку. А тут еще слепая старуха, на которую даже меньших не оставишь. Лишний рот.
Настя замерла. Она ж, занятая погребением, даже и не думала о том, как же дальше будет баба Зина.
Её может забрать к себе тётя Лида, но, как правильно соседки заметили — ей самой трудно. Что же, настало время, когда ей придется решать судьбу старушки.
Когда все разошлись и даже тётя Лида с детьми ушла к себе домой, Настя села рядом с бабой Зиной и произнесла:
— Вы не можете больше оставаться одна. И я не позволю.
Старушка кивнула, губы ее задрожали и она тихо посетовала:
— Это что ж происходит? Молодые в земле сырой лежат, а я вот такая, бесполезная и немощная, все под небом хожу? Вот зачем я нужна, Насть? Зачем жить мне?
— Затем, что Женя дал вам обещание вернуться, затем, что вы хотите еще раз услышать голос внука. Баба Зина, завтра с утра я пойду на кладбище, а после… После вы отправитесь со мной в деревню. Я сейчас договорюсь с колхозным начальством, чтобы помогли вещи ваши перевезти ко мне.
Баба Зина промолчала. Племянница даже не предложила перейти к ней, а жена внука тут же руку помощи протянула. Понимала она, что лишний рот, но и знала, что сама не управится.
Настя вздохнула, думая, как забрать бабушку. Когда-то у них была лошадь, но и она вслед за Женей воевать отправилась. Прошли по дворам, собрали коней, так что и не осталось у нее транспорта. Сюда она с Машенькой прибыла с оказией, а вот обратно чтобы вернуться — надо договариваться.
***
— Конечно, мы поможем вещи перевезти, хоть вы к колхозу никакого отношения не имеете, — произнес Никита Иванович, председатель колхоза, где были машины. — Только вот, Настя, мой совет тебе — вступай в колхоз. Времена нынче трудные, а всем миром вроде как и полегче.
— И с чем мне вступать? Нынче кроме одной коровы-кормилицы, да двенадцати кур ничего больше и нет. Ежели сдам их, как сама жить стану с дитем да бабушкой?
— Так дом в Добрянке можешь передать.
— А я что же, без жилья останусь?
— Давай начистоту, — Никита Иванович пододвинул к ней кружку с горячим чаем. — На кой вам две избы? Бориса и Евдокии больше нет, ты бабку заберешь к себе. А этот дом будет ветшать? Али станешь мотаться туда-сюда? А зима настанет, кто будет топить? А ежели… Ежели Евгений не вертается, что тогда? Или Лидке дом отдашь? Она не откажется. За бабкой присматривать не будет, но дом обязательно захапает.
Настя молчала, слушая, как тараторит председатель.
— А я хочу предложить тебе — перебирайся в дом Евдокии. Он просторнее вроде, крепче. А свой дом в Добрянке отдай колхозу, да вступи в организацию. Думаю, никто на голосовании против не будет. Колхоз о своих позаботится, вам с дочкой и бабкой легче будет. А в тот дом врача жить пустим.
— Какой врач? — Настя усмехнулась. — Отродясь врачей не было в нашем селе.
— Так будет. Девушку, что в этом году окончила институт, к вам направляют.
— Мне подумать надо. Я завтра приду и скажу вам ответ, — она уже не выдерживала его напора.
Настя встала и направилась к двери. Она вышла на улицу, обошла здание правление колхоза и села на лавочку под старым кленом. Женщина заплакала. Правду говорил Никита Иванович — не потянет она два дома. Этот, в котором сейчас баба Зина плачет, Лидия заберет. Обязательно заберет, не упустит момент. Но этот дом Жениных родителей, попробуй ее потом оттуда выселить, когда он вернется. Если вернется…
Но жаль и дом, который в Добрянке — этот дом её покойной бабушки. Прав Никита Иванович — он меньше и старее, разваливаться скоро начнет. Да и в колхозе попроще будет, чем вот так, самой.
Настя вспомнила, как они с дочкой зиму пережили — колхозникам было трудно, а им еще тяжелее.
Поднявшись с лавки, Настя вернулась в кабинет председателя, а тот удивленно на нее уставился.
— Я подумала и приняла решение.
— Я рад, но… Все же не спеши, чтобы потом не жалеть.
— Спеши, не спеши, а решать надо прямо сейчас. Потом, боюсь, передумаю или поздно будет.
***
Отдав дом в Добрянке колхозу, Настя с дочкой перебрались жить в родительскую избу Евгения, где доживала свои дни его слепая бабушка.
Лидия, которая надеялась, что Настя заберет её тетку к себе, уже нацелилась на этот дом и была расстроена, узнав, что не по ее вышло. Расстроилась, но поделать уже ничего не могла.
Колхоз был большой, на несколько сел, и жить без него было нельзя, ведь организация давала карточки и пайки. Настя пахала, до ночи пропадала в поле или на ферме. Машенька оставалась с бабой Зиной — пятилетний ребенок и слепая старушка. А куда было деваться?
И только письма Жени грели душу, хоть и тяжело было читать первое письмо после того, как они сообщили о том, что его матери теперь больше нет.
Машенька сперва сторонилась прабабушку, но потом привыкла к тому, что та ничего не видит. Порой она садилась возле неё и пела.
Те немногие песни, которые знала — про воробушка, про кота, про дождик. Зинаида слушала, раскачиваясь, и слезы текли из ее слепых глаз.
А еще по вечерам Настя садилась рядом с ней и рассказывала, как прошел день.
— Ты, главное, говори. Говори всё, — просила баба Зина. — Глаза у меня не видят, а уши есть. И голос твой слаще музыки.
Одно боялась Настя — не доживет баба Зина до возвращения внука. Слишком слаба старушка стала, потеряв сына и невестку.
****
В апреле 1945 года она слегла и практически не вставала. Настя молилась о том, чтобы еще один день не стал для нее последним. Но вот наконец долгожданная Победа!
Победа, которую ждали все. А баба Зина словно обрела какие-то силы.
Последний месяц она совсем ослабела, ела через силу, спала очень много. Но слух ее, казалось, обострился до предела. Она садилась на кровати при каждом постороннем звуке, доносившемся с улица и все спрашивала — не Женя ли вернулся?
— Нет, бабушка. Не Женя. Но он скоро придет, вот увидите. Скоро дома будет.
Ждать пришлось еще три недели после объявления Победы. Самые долгие три недели в жизни Насти. Она все глаза проглядела, ходила на станцию каждый день встречать эшелоны.
Но однажды под утро, когда Настя встала доить корову, которую привела из Добрянки, раздался шум во дворе. Она сердцем почувствовала, что это он. И сердце ее не обмануло.
— Женя, Женя, родной мой, любимый, — повиснув на муже, который шибко исхудал, Настя плакала от радости.
— Родня моя, вернулся я, вернулся! Дома! А Машенька где?
— Спит Машутка. И баба Зина спит еще, — она улыбалась сквозь слезы радости.
Обнимая жену, Евгений тихонько вошел в дом, но тут же они услышали голос бабушки:
— Дождалась. Дождалась дня. Я же говорила, что вновь тебя услышу. Иди сюда, внучок. Иди ко мне.
Женя подошел и опустился на колени возле кровати.
— Я здесь, бабушка. Здесь, моя любимая. Что же ты у меня расхворалась так?
— Помру я скоро, слава Богу. Вот одно было желание — голос твой услышать. Теперь можно и на тот свет, — она улыбалась, глядя поверх его головы.
— Бабушка, да что же ты такое говоришь? Мы еще заживем. Мы победили, теперь все будет хорошо..
— Ты говори, милок, говори…
— Что говорить?
— Всё говори, лишь бы голос твой слышать.
И он говорил. Как добирался, как ранили его в марте, как лежал в госпитале, как думал о ней, о Насте, о Машеньке. Зинаида слушала, держа его руку в своей ладони и улыбалась.
— Ты вернулся, — сказала она. — Я услышала тебя. А только этого и хотела. Теперь я могу…
— Бабушка, чаю попьем, — Настя подошла к ним.
А бабушка кивнула:
— Ты ставь, ставь самовар. Попьем чаю.
А после того, как они попили чаю, баба Зина прилегла на кровать, закрыла свои слепые глаза и улыбнулась такой спокойной легкой улыбкой, какой давно на ее лице не было видно. Она уснула и больше не проснулась.
Когда Настя поняла, что бабы Зины больше нет, она зарыдала. Машенька заплакала тихо, по-взрослому, уткнувшись в отцовское плечо. А Женя сидел, прижимаясь щекой к руке бабушки, и не плакал. Он смотрел на нее, и с каждым мгновением понимал: она ждала этого четыре года. Четыре года жила ради этого слепая, больная, беспомощная старушка. Она ждала его голоса и дождалась.
ЭПИЛОГ
Спустя год, когда и Женя тоже работал в колхозе, у супругов родилась девочка, которую назвали Зинаидой, в честь ласковой и доброй бабушки. Через год у них двойня родилась — Андрей и Артем.
А эту историю рассказала дочь Зинаиды, знающая, что ее мать названа в честь слепой старушки, которая давала своему внуку силы воевать, желая услышать хоть еще раз его голос.
