1944 год сентябрь.
Полина Кузнецова стояла у колодца с коромыслом на плече и глядела на дорогу, пытаясь высмотреть своего отца. Сколько уж времени прошло с тех пор, как он написал, а его все нет и нет. Пора бы ему уже вернуться, отслужил своё он, всё, дома дочь и сын ждут…
— Поля, а когда папа приедет? — шестилетний Борька подошел сзади и потянул ее за руку, выводя из раздумья.
— Не знаю, Борь. Со дня на день должен. Я знаю, родненький, что ты ждешь его, и я тоже жду…
— Поля, а правду говорит тётка Зоя, что у папки теперь одна рука? — не унимался малец.
— Не правду. Цел наш папка, просто у него на левой руке теперь всего два пальца. Поэтому папу комиссовали и возвращают домой.
Она повернулась к нему и велела ведро с цепком повесить на крючок, что был на колодце и следовать за ней в дом.
— Я рыбу с утра поймала, сварим похлебку.
— Поль, а правду говорят, что наша мамка вкусные пироги пекла? — не унимался с вопросами братишка.
— Правду, — кивнула Поля, заходя во двор.
— А с чем она пекла пироги?
— Борька, не буду говорить про пироги. Мы и так голодные. Вот как получу муку, обязательно испеку пирог, — пообещала Полина, зная, что еще не скоро побалует Бориску. Мука нынче на вес золота и в нее вмешивают что-то, чтобы растянуть на подольше. Вроде травы съедобной и отрубей. Какие уж тут пироги…
Боре, ее брату, было шесть лет. Он родился в 38-м, и его появление на свет стоило жизни их матери Анастасии. Роды были тяжёлыми, затяжными, Галина, фельдшер, делала что могла, но ничего не помогло. Анастасия истекла кровью, лишь на миг увидев лицо своего сына. Тогда Полине только пятнадцать исполнилось, и уже в то время девочка поняла, какие трудные времена их ждут. Она могла бы реветь днями и ночами, могла бы замкнуться в себе, но нельзя — на руках младенец, который орет без мамки неустанно. Но вскоре Полина нашла к нему подход и, пока отец работал в колхозе на тракторе, она нянчилась с братиком.
Она не плакала и не роптала на судьбу, когда отца в октябре 1941 года забрали на фронт, а она в свои восемнадцать лет осталась с трехлетним братом дома одна. Она словно понимала, что смерть матери — это не единственные трудности в ее жизни.
Как боялись они, что немцы придут! Но не прошли они Сталинград, не добрались они до села под Камышином…
Великая Отечественная война пришла на самый рассвет ее молодости, на те годы, когда девчата влюбляются, гуляют с парнями и выходят замуж. Да вот только ровесники Полины и те, кто постарше, один за другим на фронт уходили, либо оставались совсем уж мальчишки. Хотя особо не до любви ей было — Борю надо было растить, кормить, следить за ним. А еще ведь и работа в колхозе много времени и сил занимала.
*****
Они сварили похлебку из капусты и рыбы, порезав туда немного картошки и сели ужинать, как вдруг раздался скрип калитки и громкий мужской голос:
— Есть кто дома?
— Батя! Батя! — закричала Полина как маленькая, бросившись к дверям. Столкнувшись с отцом, она кинулась ему на шею и обняла так, что он охнул.
— Полинка… Дочка… Как же ты изменилась, как похорошела, не узнать даже! А это… — он поглядел на сына и вдруг заплакал, прижимая к себе одну руку, другой, на которой не доставало пальцев, он обнял Бориса. Три годика тому было, когда он уходил фрицев бить, а теперь это уж шестилетний мальчуган, который не помнил своего отца.
Бориска тоже заплакал, так как очень ждал своего отца.
Полина стояла и смотрела на них, а про себя думала:
«Вернулся. Господи, спасибо тебе, что он вернулся. Теперь намного будет легче…»
***
Но ошибалась Полина — легче не стало. Да, она любила отца, но с войны он вернулся совсем другим. Нет-нет, да к выпивке приложится, то плачет, то молчит, глядя на стену. Порой начнет что-то Боре рассказывать, а у мальчонки слезы на глазах. И стала Варя замечать, что братишка словно разочарован — не такого папку он ждал. Понимала Поля, что отцу многое повидать пришлось, но все же…
— Батя, ты бы рассказал ему что-нибудь весёлое, — советовала Полина.
— А что весёлого было в моей жизни? Я уж и не помню. Все начисто из памяти стёрлось, — мрачно отвечал отец и, вздохнув, уходил на работу — он устроился на склад, где хранилось зерно и сторожил его и овощехранилище.
Через три месяца после возвращения отец начал ходить на посиделки к Семёновым, что жили за три дома от них. Дом тот был вдовушки Фёклы Демьяновны, на мужа которой, Степана, пришла похоронка в начале сорок второго года. Осталась у нее дочка Антонина, двенадцать лет от роду которой было теперь. Только никто Антониной ее не звал — Тоська, только так и кликали в селе.
Фёкла была баба видная — грудастая, голосистая, за словом никогда в карман не лезла..
Многие в селе Фёклу побаивались — скандальная была, могла и чем-то в обидчика запустить, и выволочку учинить прилюдную. Словами, конечно, но так приложит, что долго обтекать будешь. Но отцу, видимо, нравился её задор. Полина замечала, как отец, бывало, заслышав издалека её голос, выпрямлялся и чуть улыбался краем рта.
Однажды вечером, вернувшись с фермы, Полина застала отца за разговором с Фёклой на крыльце. Та сидела на перилах и громко хохотала.
— Ой, у нас гости? — спросила она.
— Да. Мы недолго еще посидим, Поль.
— Да мне все равно. Бать, искупаешь попозже Борю? Я сегодня ходила в ДК, там книги новые привезли, почитаю ему на ночь.
Поздно ночью, когда Полина отправила Борю спать, почитав ему книги, сама она села за стол и стала перебирать крупу, из которой с утра кашу надо было сварить. Отец вышел из своей комнаты и сел рядом. Он был словно чем-то взволнован, мялся и постукивал пальцами по столу.
— Что-то случилось, пап?
— Дочка, поговорить нам надо.
— О Фёкле? — догадалась она и какое-то предчувствие сжало её сердце.
— О ней. Поль, я на Фёкле жениться хочу. Знаю, что не особо ты её жалуешь, но матери твоей уж шесть лет как нет с нами, а я мужик еще молодой, семья мне нужна.
— А мы с Борей не семья тебе разве?
— Ты ж не глупая, понимаешь, о чем я говорю. Ты, Полина, замуж выйдешь и к мужу в дом упорхнешь, Боря вырастет, неизвестно какой путь выберет, а я?
Полина встала, подошла к отцу и положила руку на плечо.
— Делай, как знаешь, батя. Только вот, не тесновато будет нам в одном доме, или ты к ней хозяином придешь?
Полина сказала это и покраснела. Выходит, что будто она своего отца из дома гонит.
— Я б перешел, но Фёкла говорит, что брат её приезжает с семьей. Они на Кубани жили, жилья лишились, немцы хату сожгли. Скитались по родственникам, а как брата Фёклы комиссовали, он вернулся и решил семью сюда перевести. А там четверо ребятишек, и брат вроде как тоже на этот дом родительский право имеет.
Полина чуть не сказала отцу, что не по большой любви, видать, Фёкла замуж за него идет, не хочет с семьей брата жить, но промолчала. Она видела глаза отца — он вновь полюбил. И все её слова и доводы были бы сейчас не убедительными.
— Хорошо, папа. Я не против. Только скажи Фёкле сразу — пусть не заставляет Борю матерью её звать. А я уж и тем более не стану, мне годков достаточно и мамка мне не нужна.
— Поль, — он взял руку дочери в свою. — Хорошо всё будет, вы еще с ней подружитесь.
— Ну дай-то Бог, — вздохнула девушка.
На том и порешили.
Через две недели Фёкла и Николай расписались, к тому времени Сёмен, брат Фёклы приехал со своей семьей и женщина с дочкой перешла жить в дом своего нового мужа.
Первые дни прошли мирно. Тося бегала с подружками, особо не беспокоя ни Полину, ни Борю. По возрасту разные они все были. Фёкла всё с Николаем ворковала, да в новом доме обживалась. И дошла она до сундука, что еще мать Полины собирала.
— О, как ткань еще хорошо сохранилась! — разглядывая платье, что она достала из сундука, Фёкла улыбалась. — А я помню Настю в нем.
— Это мамино, зачем оно вам? — спросила Полина.
— Маме твоей оно точно не нужно, а что же ты не носишь?
— Потому что это мамино, это память о ней. Я хотела после войны привести их в порядок и надевать, но они мне великоваты будут, придется ушивать.
— Тебе великовато, а мне в самую пору будут. Коля! — крикнула она и вошла в горницу. Полина захлопнула сундук, но тут же отец с женой вышли и Фёкла вновь открыла его и стала копошиться в вещах.
— Что вы делаете? — возмутилась Поля.
— Поль, — отец стоял рядом, опустив глаза, — пусть Фёклушка перемерит платья, авось, какие еще носить можно. Ты ж погляди, она в одном и том же ходит. Тебе они велики, а ей в самый раз будут.
— Но это мамины, — слезы обиды полились из глаз девушки.
— Ей они уже не нужны, дочка. Не надо вредничать. А мы тебе потом новые сошьем.
Так Фёкла выбрала для себя два платья покойной Анастасии, ее кофточку и юбку.. Остальное пришло в негодность, по швам расползлось, да нитки полезли.
Тогда Полина не знала, что это всё только начало.
Тося, дочь Фёклы, была еще тем подарком! Она сплетничала на Полину её отцу, придумывала небылицы: то Полина ударила её, то обозвала, то про мать слово плохое сказала, то начинала девочка плакать, придумав причину, чтобы Фёкла и Николай жалели её.
Если Полина пыталась сделать справедливое замечание наглой девчонке, так та сразу начинала огрызаться. К слову сказать, Фёкла, хоть и жалела девчонку, но та иногда всё же отведывала ремня по пятой точке.
***
Полина старалась не ссориться с женой отца, она терпела, когда та переставила в горнице мебель, нарушив тот порядок, который еще при матери был. Терпела, когда та начала командовать в доме, нарушая тот уклад, который был Полине раньше привычнее. Терпела, когда та при муже называла её «дочкой», а как только Николай не слышал, так «Полькой»
Но главное испытание было впереди.
— Ты что, ума лишилась, Фёкла? — голос Николая гремел на всю улицу. Полина выбежала на крыльцо и увидела отца, стоящего напротив жены с перекошенным от злости лицом.
— Коля, да ты не понимаешь, так лучше будет!
— Что случилось? — спросила Полина, переводя взгляд с отца на его жену.
— Она… — Николай махнул рукой с двумя пальцами, словно отгонял муху. — Она хочет Борю к своей тетке отправить в Камышин.
У Полины земля ушла из-под ног.
— Как это — отправить?
— А так, — Фёкла уперла руки в бока. — Тётка моя, Василиса, в Камышине живет, одна-одинешенька, детей своих нет. Он скоро в школу пойдет, а где у нас школа? В соседнем селе, замучаешься ходить. Вон, Тоська, порой неделями дома сидит, когда распутица на дороге.
— Чем же он вам помешал? — с презрением спросила Полина. — Отчего его, а не Тосю в город отправить хотите? Ей, быть может, лучше будет там, чем здесь.
— Тося девчонка. За ней нужен будет глаз да глаз. Оглянуться не успеешь, как надо будет следить за ней, чтобы в подоле не принесла. Другое дело мальчишка. И тётке Василисе будет не так одиноко, и Боря в городе жить будет.
Боря, который на этот шум тоже вышел из дому, жался к старшей сестре и глядел на неё умоляющим взглядом, потом покачал головой и прижался еще сильнее.
— Да поймите вы! — голос Фёклы срывался. — Дитё родится, совсем худо станет. Сейчас каждый рот на счету.
— Ах, вот в чем дело! Борька — лишний рот? — Полина дрожала от негодования, прижимая к себе брата. А потом до неё дошел смысл слов Фёклы.
— Вы беременны?
— Да, я жду ребенка. Галка сказала, что уж третий месяц пошел. Родится аккурат летом следующего года.
— Боря останется здесь, — сказала Полина тихо, но так, что Фёкла невольно попятилась. — Он родился здесь, здесь рос, и жить тоже будет здесь.
Она развернулась и ушла в дом, слыша за спиной гневный шепот Фёклы:
— Видал, Коля, она даже слушать ничего не хочет. Вся в мать, царствие ей небесное, упёртая такая же была.
— В этот раз я с ней согласен, — произнес Николай. — Мой сын будет жить здесь, при мне. А хочешь тётку свою от одиночества спасти — так Тоську свою к ней и посылай.
Но не отправила Фёкла свою дочь, перестала вести разговоры об отъезде Бори, но все больше росло меж ней и Полиной напряжение.
***
Летом, в июле 1946 года Фёкла родила девочку, которую назвала Дашей. Даже Полина, которая недолюбливала Фёклу, испытывала нежные чувства к ребенку. Боря тоже сюсюкался с сестренкой и нежно называл её Дашуткой. Чего не скажешь о Тосе. Девчонка, которой уже четырнадцать лет исполнилось, Дашу невзлюбила с первого дня: всё время норовила ущипнуть, будто не замечала её, и даже когда та заходилась криком, а рядом не было Полины или матери, не подходила к ней.
Фёкла тогда не один прут об дочь сломала, но всё без толку.
Видимо, такая была ревность у девочки.
А потом случилось несчастье, которое раскололо и так хрупкую надежду на мирную жизнь в семье.
1948 год.
Когда Дашутке было всего два годика, Николай отправился на крестины к дочери друга и вернулся с гулянки пьяным в стельку. Фёкла орала на него, требуя денег, которые он получил за работу на складе. Он отмахивался, говорил, что часть подарил своей крестнице, тогда она схватила чугунок и запустила в него, попав в голову. А Николай упал, ударившись виском об угол стола.
— Батя! — Полина, забежавшая в дом, испугавшись криков, бросилась к нему, прижала ухо к груди и затормошила.- Что с тобой, что?
Тут она уставилась на руку, что вытащила из-под его головы. Кровь текла ручейком по полу и Полина кричала, чтобы позвали врача.
Только вот, было уже поздно…
Фёклы не было на похоронах, ее арестовали и увезли в город. Боря, хоть и маленький, но рассказал в чем было дело — отец не сам упал, как говорила мачеха. Да и чугунок, что валялся под столом, явно и был причиной той большой шишки на голове у Николая. В конце концов Фёкла, рыдая, во всём призналась.
— Что с девчонками-то теперь будет, — качали головой женщины на похоронах, глядя на Тосю и на Дашутку, что была на руках у Полины. — Сиротами круглыми останутся.
— Так что будет… Полька душа добрая, Дашутку вынянчит, не впервой ей дитя с малых лет поднимать. А вот Тоська… — Ульяна Захаровна, соседка, что жила напротив, тяжело вздохнула. — Шебутная, прости Господи, Полине с ней не справиться.
— А что Тоська, дядя у неё есть родный, чай, не бросит племянницу в беде.
****
Только вот Семен не очень-то желал забирать племянницу к себе.
— Да как же? Я своих четырёх не прокормлю. Да и бесноватая она. Разве ж не знаю, как Фёкла лупила её, а та все равно проказничала? Знаю! И что с ребятами они местными озорничают, тоже знаю. Бедовая девчонка, а мне бы за своими уследить.
— И что же делать? Её ведь в детский дом заберут, — Полина удивленно глядела на Семёна.
— Может, в детском доме и лучше ей будет, там эта, как её… Дисциплина, вот…
Полина возмутилась:
— Никакого детского дома! В нашей семье никто никогда не жил в приюте или детских домах, не принято у нас в семье.
— Ну тогда и оставь её у себя, — насмешливо произнес Семён. — Только вот что я скажу тебе, девочка — наплачешься ты с ней.
— Ничего, как-нибудь уживемся.
Она сама не знала, зачем это сказала и зачем ей это надо было. Может быть, вспомнила себя в этом возрасте — с младенцем на руках, без матери, без надежды на лучшее. Ей вдруг стало жаль Тосю — отец её погиб на фронте, мать вот арестовали. А характер… Ну так, вырастет, повзрослеет и поумнеет.
Придя домой, Полина услышала, как капризничает Дашута, Боря успокаивает сестренку, а Тося сидит за заплаканными глазами у окна.
— Неужто не жаль её? — спросила Поля, кивая на младшую сестренку. — Хоть бы подошла, помогла успокоить.
— А кто меня пожалеет? Мне, может, похуже её будет. Слыхала я, как ты ходила в сельский совет и Дашку под опеку брала. Знаю, что и дядя Сёма меня к себе не возьмет, не любит он мне. Так что дорога мне в детский дом. Ты уж точно меня здесь не оставишь. Когда мне собираться? Когда за мной приедут?
— Послушай меня, — закутавшись в платок, что висел у неё на плечах, Полина села напротив девочки и заглянула ей в глаза. — Я могу с тобой поговорить, как со взрослой?
— Ну…
— Мы с тобой друг друга не жаловали до сего дня, и не знаю, как сложится всё между нами дальше, но я не отправлю тебя в детский дом, если ты сама того не захочешь.
— Чего это? — недоверчиво посмотрела на нее девочка. — Ты ж меня ненавидишь.
— Знаешь, в одной из книжек я прочитала, что ненависть — это сильное чувство. Его я к тебе не испытываю. Не испытывала и тогда, когда вы вошли в мой дом, когда вы с матерью стали тут командовать и хозяйничать. Я терпела. Я даже к матери твоей не испытываю этого чувства, несмотря на то, что она лишила жизни нашего отца. Но она ответит за свои деяния, я знаю, что в тюрьмах и лагерях далеко не сладко. Возможно, её отправят куда-то на север, или, наоборот, в те места, где степи и жарко. Я и о таких слышала. Она будет там каждый день выживать. Только вот её дети не должны отвечать за деяния своих родителей. Я буду заботиться о Даше, я оставлю и тебя в этом доме, но ты должны понимать, что как раньше уже не будет.
Девочка молчала, а Полина продолжила:
— Ты перестанешь обижать Борю, ты будешь помогать мне с Дашей и по дому. Девчонка ты уже взрослая, я в твоем возрасте единственной хозяйкой в доме была. На мне и Боренька был, и огород, и дом, и стирка. А я предлагаю тебе это всё разделить поровну. Боря тоже будет помогать. Так что, детский дом, или жизнь со мной?
Тося быстро-быстро закивала, а потом заревела и протянула ей ладошку.
— Поля, ты такая хорошая. Мир?
— А я с тобой и не ссорилась, — Полина не протянула руку, она подошла к девочке и обняла ее. — Я понимаю твою боль и как тебе сейчас сложно. Как никто другой понимаю. Но и ты должна понять, что нельзя жить только ради себя.
****
1951 год.
Полине шел двадцать восьмой год, когда она выходила замуж за слесаря по ремонту машин в колхозе. Она к тому времени уже была заведующая фермой, уважаемая в селе женщина. Борис пошёл в четвёртый класс, Тоська же училась в городе на повара.
Тося.. Она год назад получила письмо о том, что ее мать, Кузнецова Фёкла Ивановна скончалась от воспаления легких в ГУЛАГе в Якутии. Она отсидела всего год с небольшим. Но девочка не сломалась, ведь рядом была такая опора, как Полина и Боренька.
— Сиди спокойно, а то некрасиво получится, — семнадцатилетняя Тося терпеливо заплетала тоненькие косички на голове своей пятилетней сестре.
— Тося, а я тебя люблю, — малышка смотрела на нее в зеркало через отражение и Тося улыбнулась ей в ответ.
Да, она тоже её любила. И все это благодаря Полине. Именно она подобрала нужные слова, именно она сделала так, чтобы два года назад девочка-подросток перестала думать только о себе и поняла, что тоже может быть кому-то нужной. С удивлением Тося поняла, что любить легко. Легче, чем презирать кого-то…
Она вдруг поняла, что Даша, Полина и Борис — самые дорогие ей люди и без них она бы не справилась.
— Ну что, вы закончили? — Полина вышла из комнаты в платье кремового цвета, поправляя на голове фату.
— Немного осталось, — Тося улыбнулась, разглядывая сестру. Да, именно так она её теперь и называла.
— Как думаешь, фата — не слишком? Не молода я уже для невесты.
— А на тебя поглядишь — и так не скажешь. Как есть молодка. Поля, какая ж ты красивая сегодня!
— Да уж, — Поля подошла к зеркалу и посмотрела на свои румяные щеки, которые горели от волнения. Туфли материны, что еще сохранились, немного ей жали. Но тут вдруг неожиданно Тося подошла к своей сумке, с которой приехала из города, и вытащила из них бежевые туфельки.
— Примерь, Поль, впору должны быть.
— Это что? Туфли? Откуда такая красота?
— Не спрашивай, просто примерь. Должны подойти.
— Подошли, — сунув ноги в обувку, воскликнула Полина. — Тоська, спасибо! А то все думаю о том, что буду снимать туфли под столом, чтобы ноги себе не измучить.
Тут послышался шум голосов, это прибыл жених и гости. Тося смотрела на Полину и держала за руку Дашу. Да, она продала мамины серьги, чтобы купить Поле эти туфли в городе у одной из женщин, что стояла на ярмарке и распродавала свои вещи задешево. Но ей ничего не жалко для той, которая когда-то дала ей большее — семью.
ЭПИЛОГ
Тося не вернулась в село, она работала в Камышине поваром в одной из школ, там же и нашла свою любовь и вышла замуж, но регулярно приезжала в деревню, чтобы навестить свою семью, которая становилась все больше и больше. Борис же уехал в Сталинград, который позже переименовали в Волгоград. Даша до замужества оставалась при сестре и помогала Полине нянчить двух близнецов-девочек Настю и Шурочку, что родились в 1954 году, и мальчика Василия, рожденного в 1957 году, когда Полине было уже 37 лет.
