— Кроватку не трогай, — сказала мать. — Ещё пригодится.
Алина стояла на коленях возле разобранной боковины. Рядом лежали отвёртка и маленький пакет с креплениями.
— Мам, мы её отдаём.
— Кто это решил?
— Мы с Денисом.
Мать посмотрела в сторону кухни, будто ждала, что зять выйдет и объяснит: дочь погорячилась, всё ещё можно вернуть.
Но Денис действительно стоял на кухне. Мыл чашки, хотя чистые чашки уже закончились и он просто держал руки под водой.
Кроватку они купили четыре года назад. Не потому, что уже ждали ребёнка. Просто нашли хорошую, по доступной цене, и решили: пусть будет. Алина тогда сказала, что вещи тоже умеют звать счастье.
Теперь ей было тридцать восемь. За плечами — годы ожидания, обследований, лечения, надежд, которые сначала отмечали в календаре красным, потом перестали отмечать совсем. Подробности знали только они двое и врачи. Но мнение о том, что им следует делать дальше, имели почти все.
«Не зацикливайтесь».
«Вы слишком рано сдаётесь».
«У знакомых получилось, когда они перестали ждать».
Алина научилась улыбаться после этих слов. Потом разучилась.
Решение остановиться не пришло после одной неудачи. Они долго обсуждали его друг с другом и с теми специалистами, которым доверяли. Взвешивали свои силы, желания, возможности. Иногда были уверены, иногда снова сомневались.
Но в конце концов сказали: достаточно.
Не потому, что перестали хотеть ребёнка. Потому, что не могли больше строить каждый день только вокруг следующей попытки.
Мать этого не принимала.
— Вы же ещё молодые.
Алина положила отвёртку.
— Это не вопрос возраста.
— Ты потом пожалеешь.
— Возможно, я о многом буду жалеть. Но жить мне нужно сейчас.
Мать опустилась на стул. В её руках был пакет с маленькими носками. Она купила их давно и почему-то принесла именно сегодня, будто мягкая ткань могла опровергнуть решение.
— Я так хотела внука, — сказала она.
Алина закрыла глаза.
— Я знаю. Но я не могу ещё и тебя утешать за то, что у нас не получилось.
Они обе замолчали. Из кухни донёсся звук выключенной воды.
Денис вошёл, сел рядом с женой на пол и взял второй инструмент.
— Давай эту сторону я, — сказал он.
Мать уехала раньше, чем они закончили. Пакет с носками забрала. Алина не знала, обиделась ли она или просто не выдержала. Впервые не позвонила следом выяснять и успокаивать.
Когда кроватку вынесли, комната стала неожиданно большой. Жёлтые стены, белый шкаф, пустой прямоугольник на полу. Алина села у окна.
— Ужасно, — сказала она.
Денис стоял в дверях.
— Может, рано отдали?
— Не знаю. Если бы оставили, тоже было бы ужасно.
Он сел рядом. Ничего не предлагал. Они давно устали от решений, которые обещают быстро убрать боль.
Первые недели после остановки оказались вовсе не свободой, которую Алина представляла. Не нужно было ждать звонков и считать дни, но появилось пустое время. По утрам она не знала, на что надеяться конкретно сегодня.
Денис ушёл в работу. Стал задерживаться, брать дополнительные задачи, приходить поздно. Алина решила, что ему легче, что он быстро смирился и теперь просто возвращается к обычной жизни.
Однажды сказала:
— Ты даже не грустишь.
Он остановился у холодильника.
— Откуда ты знаешь?
— Ты всё время занят.
— Потому что если сажусь, начинаю думать.
Алина посмотрела на него. У него были красные глаза. Она привыкла считать их признаком усталости от экрана.
— Я не знал, можно ли мне говорить, — сказал Денис. — Всё происходило в основном с тобой. Мне казалось, моё горе только мешает.
Она подошла и обняла его. Они стояли возле открытого холодильника, пока тот не начал пищать.
Денис закрыл дверцу. Оба неожиданно засмеялись, потом снова заплакали.
На следующий день они договорились: не нужно грустить одинаково, но нужно хотя бы иногда рассказывать, что происходит. Если одному хочется гулять, это не значит, что ему всё равно. Если другой не может идти на детский праздник, это не значит, что он не любит родственников.
С праздником случилось быстро. У Денисовой сестры дочери исполнялось пять. Алина любила девочку, всегда придумывала ей подарки. Но теперь мысль о шариках и вопросах за столом вызывала желание выключить телефон.
— Я сегодня не смогу, — сказала она сестре мужа. — Подарок передам. Можно потом зайду отдельно?
Та помолчала.
— Конечно. Только не пропадай совсем. Она тебя любит.
— Я её тоже.
Денис пошёл один. Вернулся рано, принёс кусок торта, но сначала спросил, хочет ли Алина. Она захотела. Они ели его на кухне прямо из контейнера. Обычный сладкий торт не оказался ни испытанием, ни лекарством.
Мать позвонила через десять дней.
— Как вы?
— По-разному.
— Я тут услышала про одну…
Она остановилась.
Алина молчала.
— Нет, не буду. Ты просила.
— Спасибо.
Мать тяжело вздохнула.
— Я не знаю, о чём теперь с тобой говорить. Всё боюсь не то сказать.
— Спроси про работу. Про книжку. Про то, что я ела на ужин. Я не исчезла.
На другом конце стало тихо.
— Что ела?
Алина улыбнулась сквозь слёзы.
— Макароны. Подгорели немного.
— Ты же всегда отвлекаешься.
— Вот. Видишь, ещё есть за что ругать.
Разговор не исправил всё, но сделал следующий звонок возможным.
Жёлтая комната долго стояла пустой. Друзья предлагали кабинет, гардеробную, комнату для гостей. Кто-то сразу заговорил о других способах стать родителями. Алина и Денис отвечали, что сейчас не готовы обсуждать это. Такие решения не могли служить срочной заменой одной утраченной надежды другой.
Однажды Алина нашла в телефоне список имён. Они составляли его вдвоём, спорили, вычёркивали, возвращали обратно. Она не удалила заметку. Перенесла в отдельную папку, чтобы та не попадалась при каждом поиске. Денис спросил, не лучше ли оставить как было. «Мне сейчас так легче», — ответила она. Он кивнул. Даже с памятью о несбывшемся каждый мог обращаться по-своему. Оба учились и этому понемногу.
В конце зимы Денис принёс в комнату старый проигрыватель. Купил его когда-то, собирался восстановить, но всё время было не до того. Поставил на подоконник и спросил:
— Не мешает?
Алина покачала головой.
Через неделю она принесла стол. Достала бумаги, карандаши, старые рисунки. Раньше любила рисовать дома снаружи, особенно окна вечером. Потом любое свободное занятие стало казаться несерьёзным: ведь есть главное, ради которого нужно беречь силы и деньги.
Теперь карандаш сначала не слушался. Она злилась, рвала листы. Денис возился с проигрывателем и тоже ругался. В комнате было не торжественное новое начало, а два взрослых человека, у которых что-то не получалось.
Однажды заиграла музыка. Неровно, с шорохом. Алина подняла голову.
— Починил?
— Кажется.
Они сидели и слушали. Жёлтые стены перестали казаться декорацией ожидания. Здесь уже происходило настоящее, пусть тихое и совсем другое.
Весной мать пришла с рассадой.
— Не знаю, нужна ли. Можно на балкон.
Алина взяла ящик. Мать заглянула в комнату, увидела стол, провода, рисунки. На секунду её лицо дрогнуло.
Потом она спросила:
— Это ты нарисовала?
— Я.
— Покажешь поближе?
Они сели рядом. Мать рассматривала дом на рисунке, узнала окно знакомой пекарни. Не сказала, что вместо комнаты всё ещё могла бы быть детская. Алина заметила это усилие и была благодарна.
Позже они пересаживали рассаду. Мать вдруг сказала:
— Я скучаю по тому, чего не было. И веду себя так, будто ты должна мне это вернуть.
Алина прижала землю вокруг тонкого стебля.
— Мне тоже бывает тяжело.
— Знаю. Теперь стараюсь сначала это помнить.
Летом Алина с Денисом уехали на несколько дней к морю. Не для того, чтобы чудом что-то получилось. Просто купили билеты, выбрали место, где можно долго ходить пешком, и взяли две книги.
В один из вечеров на пляже маленький ребёнок строил башню из песка. Алина посмотрела и отвернулась. Денис взял её за руку.
— Уйдём?
Она подумала.
— Пока посидим.
Море шумело, песок остывал. Им было и грустно, и хорошо, и ни одно чувство не отменяло другого. Дома оставалась жёлтая комната с рисунками и музыкой. Они знали, куда возвращаются, даже если их жизнь получилась не той, которую они когда-то так подробно придумали.






