— Мам, ну ты чего как скряга? Тебе что, для родного сына жалко?
Пашка швырнул пульт от телевизора на диван. Пульт ударился о подлокотник и упал на пол. Нина Петровна не стала за ним тянуться. Она стояла у плиты, помешивала борщ, хотя борщ уже давно не надо было мешать, он доходил сам, на маленьком огне, и запах свёклы и капусты стоял по всей квартире.
— Паша, я тебе уже объяснила, — сказала она тихо, не поворачиваясь. — Нет у меня этих денег. Нету.
— Как нету? Ты мне вчера говорила, что получила зарплату.
— Зарплата у меня двадцать две тысячи, Паш. Минус коммуналка, минус продукты, минус твои сигареты, которые я прошлую неделю покупала. Что там осталось, считай сам.
— Двенадцать тысяч, — сказал он немедленно, как будто и правда считал. — Вот их и дай. Мне надо закрыть займ, там проценты капают, понимаешь ты? Завтра будет уже тринадцать, послезавтра четырнадцать.
Нина Петровна обернулась. Пашка стоял посреди комнаты, в растянутой майке и спортивных штанах, небритый, с телефоном в руке. Телефон был новый, китайский, купленный два месяца назад. На какие деньги, Нина Петровна тогда не спрашивала. Не хотела знать ответа.
— Паша, вот эти деньги отложены на санаторий.
— Какой санаторий? — он сказал это таким голосом, как будто она произнесла слово из другого языка.
— Обычный. Врач сказала, что мне нужно лечить давление. Не просто таблетки пить, а нормально пройти курс. Я год копила.
— Мам. — Он прошел на кухню, встал рядом, и она почувствовала запах его вчерашнего перегара, замаскированного жвачкой. — Мам, какой санаторий, ты что? Там коллекторы уже звонят. Вчера опять набирали. Ты хочешь, чтобы они к нам домой пришли? Соседи увидят, стыдоба же.
— Паша, — Нина Петровна отставила ложку и посмотрела на сына прямо. — Паша, я этот долг не брала. Ты брал. Ты третий раз за год берешь микрозаймы, и третий раз я должна их закрывать.
— Потому что ты мать! — Он повысил голос, и за стеной что-то звякнуло. Соседи у них были чуткие. — Что, нормальные матери детям не помогают? Я в беде, а ты мне про санаторий!
— Беда, Паша, это когда человек заболел или несчастный случай. А ты сам влез, своими руками.
— Ладно, понятно. — Он отошел к холодильнику, открыл его, посмотрел внутрь долгим взглядом человека, который ищет не еду, а ответы, не нашел ни того ни другого и захлопнул дверцу. — Понятно, что ты на своей стороне. Ты всегда на своей стороне.
— Паша, я на твоей стороне. Поэтому и не дам. Потому что если дам сейчас, через три месяца будет следующий займ. И снова «мам, помоги».
— Умная стала. Начиталась, — он взял со стола телефон и пошел в свою комнату. Дверь закрылась не громко, но с тем особенным чувством окончательности, которое хуже хлопка.
Нина Петровна стояла у плиты. Борщ тихо булькал. За окном шел мелкий ноябрьский дождь, и водостоки шумели так, что казалось, вода течет прямо по стенам квартиры. Голова немного кружилась. Она приложила пальцы к вискам, постояла так с минуту, потом выключила конфорку и пошла в ванную, нашла в аптечке таблетку от давления, запила прямо из-под крана.
В зеркале на нее смотрела пятидесятивосьмилетняя женщина с темными кругами под глазами и сединой, которую она давно перестала закрашивать, потому что краска стоила денег, а деньги были нужнее для другого. Всегда для другого. Уже лет двадцать для другого.
Она вернулась на кухню, разлила борщ по тарелкам, поставила одну тарелку на стол для Паши, накрыла тарелкой сверху, чтобы не остыл. Потом подумала и убрала обратно в кастрюлю. Пусть сам берет, когда захочет.
Ее собственную тарелку она взяла в комнату и устроилась в кресле перед телевизором, хотя телевизор не включила. Просто сидела с тарелкой на коленях и смотрела в темный экран.
Отношения матери и взрослого сына, думала она, вот же штука. Все говорят: взрослый, взрослый. А как посмотришь — ни работы нормальной, ни ответственности, ни даже посуды помыть без напоминания. Тридцать два года человеку. Тридцать два.
Нина Петровна отхлебнула борща. Он получился хорошим, наваристым. Она умела готовить вкусно, это у нее осталось с тех времен, когда готовка была радостью, а не просто функцией выживания.
Тридцать два года назад она рожала Пашку в роддоме номер три, одна, потому что Сережа, его отец, в тот день уехал к другой. Она потом узнала, что к другой. Сначала думала, что просто не успел, что пробки, что дела. Пролежала восемь часов в родзале, держась за железную спинку кровати, и все думала: вот сейчас войдет, вот сейчас. Не вошел. Ни тогда, ни потом.
Развод оформили за три месяца. Сережа подписал бумаги спокойно, почти весело, как человек, который давно принял решение и теперь просто ставит подпись под уже случившимся. Алименты платил первые два года, потом уехал в другой город, и связь прервалась сама собой. Нина Петровна не искала. У нее не было на это времени. Был маленький Пашка, была работа в поликлинике на полторы ставки, была мама, которую надо было навещать на другом конце города, была жизнь, которую надо было как-то проживать.
Она доела борщ, поставила тарелку на пол рядом с креслом и вспомнила, как Пашка в пять лет залез к ней на колени, обнял за шею и сказал: «Мам, ты самая лучшая на свете». Тогда это было правдой. Или, по крайней мере, так казалось. Она была самая лучшая, потому что ни разу не пропустила утренник, потому что шила ему новогодний костюм сама из марли и ваты, потому что читала вслух «Тимура и его команду» и «Денискины рассказы», пока он не засыпал. Потому что экономила на себе во всем.
Вот, собственно, с этого всё и началось.
Она тогда не понимала, что делает что-то не так. Ей казалось, что жертвовать собой ради ребенка, это и есть нормальное материнство. Так делала её мама, так делали все соседки, все подруги. Ты не покупаешь себе новые сапоги, потому что сыну нужны кроссовки. Ты не идешь к врачу, потому что надо заплатить за кружок по рисованию. Ты не разрешаешь себе уставать вслух, потому что у него контрольная.
Пашка рос. Рос хорошеньким, с темными глазами и ямочками на щеках, которые все взрослые хотели потрогать. Он был живой, шумный, придумывал игры, смешил учителей. В начальной школе учился средне, но Нина Петровна не расстраивалась. Зато добрый, говорила она соседке Клавдии Ивановне. Зато не жестокий.
В четвертом классе он отказался мыть посуду.
— Паш, помой за собой чашку.
— Неохота.
— Паша, так нельзя. Мы договорились.
— Ну мам, ты ж все равно потом помоешь.
И она мыла. Потому что спорить было некогда, после двенадцатичасовой смены. Потому что проще сделать самой, чем объяснять. Потому что он еще маленький, вырастет, поймет.
Он не понял. Он вырос, и посуда по-прежнему ждала, пока её помоет мать. К посуде прибавились грязные носки под кроватью и пустые стаканы на подоконнике. Нина Петровна ворчала, Пашка не слышал. Он надевал наушники и уходил в свой мир, из которого его никто не мог вытащить, кроме, пожалуй, звука открывающегося холодильника.
В девятом классе она купила ему джинсы за три тысячи рублей. Это было много, это был почти её недельный заработок, но он сказал, что все в классе ходят в таких, и она не смогла отказать. Она вообще плохо умела отказывать. Это было как мышца, которую никогда не тренировали, она просто не развилась.
Потом был телефон. Дешевый, кнопочный, ей казалось, что для школьника вполне достаточно. Пашка смотрел на него с такой смесью унижения и обиды, что Нина Петровна почувствовала себя виноватой. Отложила, накопила, через полгода купила смартфон. Не самый дорогой, но приличный. Пашка сказал «спасибо» и ушел в комнату. Она стояла на кухне и чувствовала странное облегчение, как будто только что сдала трудный экзамен.
Вот тут, если честно, и надо было понять. Что облегчение это неправильное. Что это не радость от того, что сделала что-то хорошее, а освобождение от тревоги. Разница большая.
Но Нина Петровна тогда не разбиралась в таких тонкостях.
В одиннадцатом классе Пашка начал курить. Она нашла пачку в кармане его куртки, когда собирала на стирку. Поговорила. Он сказал: «Мам, не грузи, все курят». Она попросила хотя бы не в квартире. Он какое-то время выходил на балкон, потом стал курить в комнате с открытым окном, потом просто в комнате.
Она купила освежитель воздуха.
После школы он поступил в технический колледж. Не в институт, потому что баллы не добрал, а в колледж. Нина Петровна была рада и этому. Специальность была что-то связанное с ремонтом оборудования, Нина Петровна не очень понимала, но радовалась. Будет профессия, думала она. Будет специальность в руках.
На второй год Пашка бросил.
— Паша, почему?
— Мам, это не моё. Я там вообще ничего не понимаю, и препод нас гоняет как рабов. Несправедливо.
— А что твоё?
Он пожал плечами. Что-то буркнул про бизнес, про свое дело, про то, что наёмным работать западло. Нина Петровна не знала, что на это отвечать. Она сама всю жизнь работала наёмной, и никогда не считала это чем-то постыдным. Работа есть работа.
Но спорить не стала. Устала спорить. Устала вообще. Три смены за неделю, ноги гудели, в затылке давило, и Пашкины жизненные планы казались делом таким далеким, что лучше об этом завтра.
Завтра превратилось в «когда-нибудь», «когда-нибудь» в «никогда».
Пашке исполнилось двадцать, и он устроился продавцом в магазин электроники. Нина Петровна обрадовалась. Проработал четыре месяца. Уволился, потому что «начальник козёл и постоянно докапывался».
Потом было ещё несколько работ. Курьером, месяц. Грузчиком на складе, две недели. В автосервисе помощником, три месяца. Каждый раз причина была одна и та же: или начальник плохой, или платят мало, или условия несправедливые. Нина Петровна слушала, кивала, иногда осторожно говорила, что, может, всё-таки попробовать поладить. Пашка смотрел на неё с таким выражением, как будто она предала его самым подлым образом.
Она перестала говорить.
Между работами случались длинные паузы, недели и месяцы. В эти паузы Пашка спал до полудня, сидел в телефоне, иногда куда-то уходил вечером и возвращался поздно. На вопросы отвечал коротко: «К друзьям», «По делам», «Ты чего следишь за мной, я взрослый».
Деньги на жизнь давала мать.
Сначала она это называла «помогаю, пока не устроился». Потом «временно». Потом перестала называть как-либо, потому что называть было больно.
Когда Пашке было двадцать пять, он первый раз взял микрозаём. Пятнадцать тысяч на «развитие бизнеса». Бизнес заключался в том, что он хотел купить какой-то товар оптом и перепродать. Нина Петровна дала денег дополнительно, чтобы хватило. Товар он не купил. Деньги кончились как-то сами собой. Займ надо было отдавать с процентами.
— Мам, выручи. Иначе проценты съедят всё.
Она выручила.
Второй займ случился через полгода. Снова на «бизнес». Снова она закрыла.
Третий, четвертый, пятый. Цифры немного менялись, суть оставалась одна.
И каждый раз она давала. Потому что это её сын. Потому что она же мать. Потому что если она не поможет, кто поможет. Потому что «он же не плохой, просто не нашел себя». Потому что страшно представить, что с ним будет без её помощи.
Вот эта последняя причина была, наверное, главной. Не любовь, точнее, не только любовь. Страх. Страх, что если она прекратит тянуть эту лямку, он сломается. Упадет. Пропадет. И это будет её вина.
Материнская жертвенность, она думала сейчас, сидя в темноте с пустой тарелкой на коленях, это же не только про любовь. Это ещё и про страх. Про невозможность позволить другому человеку, твоему ребенку, нести ответственность за свою жизнь. Потому что страшно. Потому что а вдруг не справится.
Но сколько лет ждать, что справится? Тридцать два уже.
За стеной было тихо. Пашка, наверное, лежал с телефоном. Может, переписывался с кем-то. Может, смотрел видео. Он умел так лежать часами, совершенно неподвижно, как кот. В детстве это умение умиляло. Теперь раздражало.
Нина Петровна поставила тарелку на пол, встала, подобрала пульт от телевизора. Экран загорелся, там шло какое-то ток-шоу, где люди громко выясняли, кто кому изменил и кто чей ребенок. Она выключила. Тишина навалилась снова.
Деньги на санаторий лежали в сберкассе. Она копила их год. Двести рублей здесь, пятьсот там, иногда тысячу, если выдавалась подработка. Ночные смены, дополнительные уколы на дому, соседке Зинаиде сделала перевязку три раза и та заплатила без разговоров. Набралось восемнадцать тысяч. До нужной суммы ещё не хватало, но врач говорила, что можно и на эти деньги найти что-то приличное, если смотреть в Подмосковье.
Давление у Нины Петровны начало скакать года три назад. Сначала редко, потом чаще. Она покупала таблетки, пила, откладывала нормальное обследование на потом. Потом на ещё попозже. Работа не давала возможности болеть по-настоящему, а тратить деньги на врача, когда Пашке надо закрыть займ, казалось чем-то неуместным.
Полгода назад терапевт Светлана Ивановна, с которой они работали вместе двадцать лет, отвела её в сторону прямо в коридоре поликлиники.
— Нина, ты себя слышишь вообще? — сказала она. — У тебя верхнее сто семьдесят бывает. Это инсульт, понимаешь? Это не «попью таблетку и пройдет».
— Да я знаю, Свет.
— Тебе надо в санаторий. Серьезно. Курс лечения, физиотерапия, минеральная вода. Недели две минимум. Пока не поздно.
Нина Петровна кивала. Говорила, что подумает. Что вот разберется с одним делом, потом с другим. Света смотрела на неё с выражением, которое Нина Петровна узнавала хорошо, она сама так смотрела на пациентов, которые не лечатся. С усталым состраданием.
После того разговора она и начала откладывать.
Теперь эти деньги Пашка хотел забрать на займ. На свой займ. На долг, который он сделал сам, не спрашивая её.
Нина Петровна не знала, почему именно сегодня внутри что-то сдвинулось. Может, потому что устала. Может, потому что голова кружилась весь день. Может, потому что увидела в зеркале усталую старую женщину и подумала, что так не должно быть. Пятьдесят восемь лет, это не старость. Это должен быть ещё живой возраст. Но она чувствовала себя на семьдесят.
Когда дети садятся на шею, думала она, это происходит незаметно. Сначала чуть-чуть, потом больше, потом уже просто привычка, уклад, норма жизни. И сам не замечаешь, как оказываешься согнутой в три погибели, тянешь непосильный груз и ещё улыбаешься при этом, чтобы ребенку не было стыдно.
Она встала, отнесла тарелку на кухню, помыла её. Налила себе чаю. Чайник был старый, с накипью внутри, она давно собиралась купить новый, но… Но.
Дверь Пашкиной комнаты открылась. Он вышел, прошел мимо неё к холодильнику, достал кусок хлеба, намазал маслом. Встал у окна, жевал, смотрел в темноту за стеклом.
— Борщ есть, — сказала Нина Петровна.
— Видел.
— Горячий ещё, наверное.
— Ага.
Помолчали. Дождь не переставал. Капли стучали по подоконнику снаружи мерным, усыпляющим стуком.
— Мам, — сказал Пашка, не оборачиваясь. — Ты правда не дашь?
— Правда.
— Ну и как мне теперь?
— Не знаю, Паш. Это твой долг. Тебе и думать.
Он бросил недоеденный хлеб прямо на столешницу и ушел обратно в комнату. Нина Петровна смотрела на хлеб. Встала, убрала его обратно в хлебницу. Подтерла крошки.
Ночью она плохо спала. Лежала, слышала, как в Пашкиной комнате мигает экран телефона, отбрасывая тени на стену через щель под дверью. Думала о разном. О санатории, о деньгах, о том, что через неделю надо платить за коммуналку, а с зарплаты останется совсем мало. О том, что у неё болит в груди уже третий день, не сильно, тупо, но постоянно. О том, что Пашка прав, коллекторы могут прийти, и что тогда, соседи увидят, будет неловко.
Потом она подумала: а почему неловко должно быть ей? Долг не её.
Эта мысль была новой. Странной. Она повертела её в голове, как незнакомый предмет, пытаясь понять, не опасна ли.
Долг не её.
Стыд не её.
Проблема не её.
Она заснула под утро, и снился ей странный сон, будто она едет на поезде, а за окном не серый ноябрьский пейзаж, а горы, настоящие, белые, и воздух такой, что хочется дышать глубоко, на полную грудь, и больше ничего не хочется.
Следующие две недели жизнь шла привычным порядком. Нина Петровна работала, готовила, убирала, покупала продукты. Пашка то появлялся, то пропадал. Несколько раз уходил вечером, возвращался далеко за полночь. На вопросы не отвечал. Один раз пришел с запахом алкоголя, прошел мимо матери, не глядя. Она промолчала.
Про займ он больше не заговаривал. Нина Петровна не знала, что это значит. То ли сам разобрался, то ли отложил ненадолго. Скорее всего, отложил.
Работу он не искал. Во всяком случае, ничего такого не говорил. Вставал поздно, сидел в телефоне, иногда смотрел что-то на ноутбуке. Ел то, что мать готовила, не благодарил, не ругал, просто ел.
Нина Петровна смотрела на него иногда с кухни, пока он сидел в комнате, и думала, как так вышло. Вот же человек, живой, молодой, здоровый, умная голова, руки на месте. Когда-то в детстве разобрал старый приемник и собрал обратно, и даже заработал. Учитель физики сказал, что у мальчика способности. И куда они делись, эти способности?
Гиперопека и её последствия, это она тоже понимала сейчас, задним умом. Она делала всё за него. Всегда. Учила за него, договаривалась за него, решала его проблемы. Когда он в восьмом классе поссорился с учителем, она пошла в школу и поговорила. Когда в колледже возник конфликт с сокурсниками, она написала заявление. Когда он первый раз не заплатил за телефон и грозились отключить, она заплатила сама.
Он никогда не видел последствий своих поступков. Мать всегда успевала убрать последствия раньше, чем они до него доходили. И он вырос человеком, который не знает, что такое последствия. Который думает, что всё как-то рассосется. И если не рассосется само, то рассосет мать.
Психология иждивенчества, слышала она как-то по радио такие слова, формируется именно так. Не потому что человек плохой. А потому что нет опыта ответственности.
Но понять это умом и что-то с этим сделать, разные вещи.
На третьей неделе она шла с работы и купила в переходе газету. Давно не покупала газет, всё больше в телефоне читала. Но тут увидела на первой странице объявление, небольшое, рядом с телепрограммой: санаторий в Кисловодске, горящая путёвка, ноябрь, двенадцать дней, включая питание.
Сумма была написана. Нина Петровна остановилась прямо посреди перехода, люди обтекали её с двух сторон, кто-то задел плечом. Она не заметила. Читала цифры.
Это было дороже того, что она откладывала. Но ненамного. Если добавить к заначке ноябрьскую зарплату за первую половину месяца…
Она шла домой и считала в голове. Считала и пересчитывала. Выходило, что можно. Если не покупать ничего лишнего. Если коммуналку заплатить наперед за два месяца, чтобы не думать об этом там. Если Пашке оставить продукты, не много, но что-то, крупы, макароны, масло.
Пашке оставить продукты.
Она остановилась у своего подъезда и подумала об этом ещё раз.
Почему она должна оставлять взрослому здоровому мужчине продукты? Почему не может просто уехать, как уезжают нормальные люди? Почему она должна готовиться к своему отъезду, как будто уезжает мать маленького ребенка?
Потому что иначе он не поест.
А почему он не поест?
Потому что он не привык сам себя обеспечивать.
А почему не привык?
Она знала ответ.
Дома она прошла на кухню, поставила чайник, достала из кармана газету и расправила её на столе. Цифры не изменились. Санаторий «Горный воздух», Кисловодск. Двенадцать дней, лечебное питание, минеральная вода, физиопроцедуры. Телефон для записи был напечатан внизу.
Нина Петровна налила чай, поставила кружку рядом с газетой и долго смотрела то на одно, то на другое.
Потом взяла телефон и набрала номер.
— Санаторий «Горный воздух», добрый день, — ответил молодой женский голос.
— Добрый день, — сказала Нина Петровна. Голос её был ровным, только пальцы немного сжали трубку. — Я по объявлению. Насчет горящей путевки на ноябрь.
— Да, у нас ещё есть несколько мест. Вам на какое число удобно?
— На ближайшее, — сказала Нина Петровна.
Через три дня ей перезвонили и подтвердили бронь.
Она не сказала Пашке ничего. Не потому что специально скрывала. Просто разговор не заходил сам, а начинать его самой было страшно. Она боялась не криков и не скандала, она умела переживать скандалы. Она боялась того момента, когда увидит в его глазах растерянность. Он умел делать такие глаза, беспомощные, как в детстве, и от этого взгляда у неё всегда падало что-то внутри.
Она оплатила путевку переводом с карты. Деньги ушли в пятницу вечером. Она смотрела на экран телефона, на уведомление «платеж выполнен», и в голове было странно тихо. Не радостно, нет. Просто тихо. Как в комнате, где только что выключили работавший весь день телевизор.
В субботу она пошла в магазин и купила продукты. Но только то, что нужно было ей на оставшиеся до отъезда дни. Привычку купить Пашке что-то «про запас» она поймала в себе у полки с гречкой и поставила пачку обратно.
Её рука ещё дважды тянулась к полкам, и она оба раза отводила её. Возвращалась к тому, что выбрала.
Дома разложила покупки, приготовила суп для себя. Пашка пришел в шесть вечера, молча открыл холодильник, помолчал, закрыл.
— Мам, ты что, не купила ничего?
— Купила себе.
— А мне?
Нина Петровна повернулась от плиты.
— Паша, тебе тридцать два года. Ты можешь сходить в магазин сам.
Он смотрел на неё с выражением человека, которому сказали что-то на иностранном языке.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
— Что с тобой происходит вообще?
— Ничего. Просто я купила себе. А ты взрослый человек, ты можешь купить себе сам. Там магазин в ста метрах, ты знаешь.
— Я знаю, где магазин, — сказал он с раздражением. — Не маленький.
— Вот и хорошо.
Он постоял ещё немного, как будто ждал, что она передумает. Потом, не говоря больше ничего, ушел в комнату.
Через час, когда Нина Петровна уже доела свой суп и мыла тарелку, она услышала, как он собирается. Куртка, ключи, дверь. Ушел, наверное, в магазин. Или к друзьям, чтобы поесть там.
Она вымыла посуду, протерла стол и подумала, что это было не так страшно.
В воскресенье она сказала ему.
Они оба сидели в кухне, Пашка пил чай с хлебом, нашел где-то в буфете старое варенье и намазывал. Нина Петровна сидела напротив с кружкой.
— Паша, я хочу тебе сказать кое-что.
— Ну.
— Я уезжаю в санаторий. В следующую среду. На двенадцать дней.
Он поднял глаза.
— Куда?
— В Кисловодск. Мне нужно лечиться. Давление.
— На какие деньги? — спросил он немедленно, и что-то в этом вопросе, первый и немедленный вопрос именно о деньгах, уколол её куда-то в середину груди.
— На свои, — сказала она.
— Ты же говорила, что копишь на санаторий. Там было восемнадцать тысяч.
— Восемнадцать и ещё аванс. Хватило.
— То есть ты поедешь, а я тут один?
— Да, Паш. Ты один. Ты взрослый человек, ты справишься.
— Ты вообще думала обо мне? Мне коллекторы звонят, у меня проблемы, а ты собираешь чемодан?
— Паша, — Нина Петровна поставила кружку. — Паша, ты слушай, что ты сейчас говоришь. Ты говоришь, что я, больная мать, не должна ехать лечиться, потому что у тебя проблемы с долгами. Ты слышишь это?
Он молчал. Жевал. Смотрел в стол.
— Я оплачу коммуналку за два месяца вперед, — продолжала она. — Свет, вода, всё будет. Интернет, если хочешь, можешь сам заплатить, там немного. Ключи у тебя есть. Я уберу квартиру перед отъездом.
— А еда?
— Паша. Ты тридцать два года. В магазин ты ходить умеешь.
— На что покупать, если денег нет?
— Значит, надо заработать.
— Вот спасибо, мать, открыла глаза.
Она почувствовала укол этого сарказма, но не ответила. Посидела немного, встала, унесла кружку.
— Нина, — позвал он, впервые за много лет назвав её по имени, это было странно и немного больно. — Нина, ты чего? Обиделась?
— Нет, Паша. Не обиделась. Просто устала.
— Ну устала, отдохни тут. Зачем куда-то ехать?
— Мне нужно лечение. Не просто отдых. Это другое.
Он помолчал.
— И сколько дней?
— Двенадцать.
— Долго.
— Да, долго. Но Свет сказала, что меньше смысла нет.
— Какая Свет?
— Светлана Ивановна, терапевт. Ты её знаешь, она приходила к нам ещё когда ты болел в детстве.
Что-то мелькнуло в его лице. Что-то мягкое, секундное. Он опустил взгляд обратно в кружку.
— Ну ладно, — сказал он тихо. — Езжай.
Этого она не ожидала. Она думала, будет скандал. Она готовилась к скандалу. А он сказал «ну ладно, езжай» и отвернулся к окну.
Нина Петровна стояла у двери на кухню и смотрела на него. На его плечи, немного опущенные. На затылок, помятый, небритый, с короткими волосами, и в этом затылке что-то было такое, детское, пашкиному затылку было сейчас пять лет, ей казалось. Сердце сжалось, крепко, как в кулак.
Но она не сказала ничего. Просто вышла.
Оставшиеся до среды дни она жила в состоянии постоянного фонового напряжения. Каждое утро просыпалась с мыслью: сегодня он скажет что-нибудь. Потребует. Устроит сцену. Позвонит коллектор и Пашка придет с этим к ней. Но ничего не происходило. Он был тихий, почти незаметный. Несколько раз уходил куда-то, возвращался. Один раз она слышала, как он говорил по телефону в своей комнате, голос у него был просящий, «ну ты ж понимаешь», «ну выручи на пару дней», значит, к кому-то обращался из друзей. Значит, умеет, когда надо.
Это было горько и в то же время немного обнадеживающе.
Во вторник, за день до отъезда, произошёл тот самый скандал, которого она ждала.
Нина Петровна собирала чемодан. Небольшой, старый, с наклейкой от прошлой поездки десятилетней давности. Раскладывала вещи аккуратно, халат, тапочки, таблетки, термос. Пашка вошел без стука. Он всегда входил без стука.
— Мам, мне нужно поговорить.
— Говори.
— Ты нашла деньги на санаторий?
— Нашла, Паша. Я тебе объяснила.
— Нет, ты не объяснила. — Он стоял в дверях, и голос его был другим, не вчерашним тихим, а напряженным, как натянутая нитка. — Ты сказала, что сложила зарплату и заначку. Значит, заначку не отдала мне.
— Именно.
— Мам, там коллекторы уже угрожают. Ты понимаешь, что они придут сюда? К тебе, к нам в квартиру?
— Я понимаю. Это твои долги, Паша. Не мои.
— Ты мать или кто? Ты что, не можешь просто помочь?
— Паша, я три года помогаю. Три года закрываю твои займы. И ты снова берешь. Это не помощь, это порочный круг.
— Ты меня поучать будешь? — В его голосе появилось то, что она узнавала. Злость, детская, острая. — Ты сама меня таким вырастила, понимаешь? Ты все делала сама, не давала мне ничего, а теперь говоришь, что я иждивенец!
— Я сделала ошибки, Паша, да. Это правда. Но исправлять их сейчас не значит снова всё делать за тебя.
— Ты эгоистка, — сказал он. Четко, без повышения голоса, что было хуже крика. — Ты просто эгоистка. Тебе нужен твой санаторий, твой отдых, а что будет со мной, тебе плевать.
Нина Петровна держала в руках халат и смотрела на сына. Она чувствовала, как в груди давит. Не сердце. Что-то другое. Какая-то точка, которая держала всё это давление внутри долгие годы и сейчас треснула.
— Паша, — сказала она. Голос был ровным. Это удивило её саму. — Паша, я работаю с восемнадцати лет. Я вырастила тебя одна. Я не ездила в отпуск шесть лет подряд, потому что не на что было. Я закрыла пять твоих займов. Я не лечила давление, потому что деньги шли на твои нужды. У меня болит в груди третий месяц, Паша. Ты знал об этом?
Он молчал.
— Не знал, потому что не спрашивал. Потому что никогда не спрашивал, как я. Только когда что-то нужно. Вот сейчас тебе нужны деньги, и ты пришел. Если бы денег не было нужно, ты бы не пришел.
— Это несправедливо, — сказал он, но уже тише.
— Справедливо, Паша. Ты последний раз спрашивал, как мое давление, когда? Вспомни.
Он не ответил. Смотрел в пол.
— Я еду в санаторий, — сказала Нина Петровна. — Завтра утром. Коммуналка оплачена. Продуктов в холодильнике нет, но ты взрослый. Если хочешь есть, купишь. Если хочешь деньги, найдешь работу. Работы в городе много, курьеры нужны постоянно, я видела объявления.
— Мам…
— Паша. — Она подняла руку, не грубо, просто жест, остановись. — Я тебя люблю. Ты мой сын. Но если я сейчас не поеду лечиться, я через полгода лягу в больницу с инсультом. И тогда ты вообще останешься один. Подумай об этом.
Он постоял. Постоял, ещё немного постоял, потом повернулся и ушел. Дверь закрылась тихо.
Нина Петровна сложила халат в чемодан. Руки чуть дрожали, она сжала их в кулаки, разжала. Продолжила собираться.
Она не плакала. Внутри было пусто, как в хорошо вымытой комнате. Не плохо и не хорошо. Просто пусто.
Ночь она провела почти без сна. Слышала, как за стеной ворочается Пашка. Думала о том, что утром встанет, выпьет чай, возьмет чемодан и уйдет. И что будет с ним дальше, в эти двенадцать дней, она не знала.
Страшно было по-прежнему. Этот страх никуда не делся. Он сидел где-то под ребрами и дышал холодом. А вдруг он не справится. А вдруг что-то случится. А вдруг.
Но потом она вспоминала его слова. Ты эгоистка. И то, что он ни разу не спросил, как она себя чувствует. И то, что она три года откладывала собственное лечение.
И страх немного отступал.
Утром встала в шесть. Пашка спал. Она поставила чайник, выпила чай стоя у плиты, потом надела пальто, взяла чемодан. Постояла у его двери. Из-за двери было тихо, ровное дыхание спящего человека.
Она хотела постучать. Сказать что-нибудь. Что-нибудь важное, что сын должен услышать. Но она не знала, какие это слова. И поняла, что, может, слов сейчас не надо. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано.
Она вышла.
Такси ждало у подъезда, маленькая серая машина. Водитель был немолодой, молчаливый, это было хорошо, говорить она не хотела. Смотрела в окно, как просыпался город, как зажигались окна в домах, как дворники мели листья под фонарями. Ноябрь был тёмный, но сухой, и в этом была своя благодать.
В поезде она взяла нижнюю полку, устроилась, вытащила книгу, которую не читала уже полгода, всё не было времени. Соседка по купе оказалась женщиной примерно её возраста, ехала к дочери в Пятигорск, весёлая, разговорчивая, с пакетом пирогов. Пирогами угостила сразу же, как только поезд тронулся.
— Вы по делам едете или так? — спросила соседка.
— В санаторий. Лечиться.
— Хорошее дело! — одобрила та. — Я тоже туда собираюсь в январе. Надо же когда-то и о себе подумать, правда?
— Правда, — сказала Нина Петровна.
За окном мелькали дома, потом поля, потом снова леса. Телефон в кармане молчал первые часа три. Потом завибрировал. Она посмотрела на экран. Пашка. Сбросила вызов. Не потому что не хотела говорить. Просто ещё не была готова. Ещё нужно было немного времени.
Он перезвонил через двадцать минут. Снова сбросила. Написал смс: «Мам, ты где? Перезвони».
Она убрала телефон.
Приехала в Кисловодск вечером. Санаторий стоял в парке, немного в стороне от центра. Не роскошный, советской постройки, с длинными коридорами и кабинками для процедур. Но чистый, тёплый, с высокими потолками. В номере был большой балкон. Нина Петровна поставила чемодан, подошла к балкону и открыла дверь.
Воздух был другим. Горным, что ли. Холодным и каким-то острым на вкус. Горы она с балкона не видела, деревья закрывали, но знала, что они есть, за деревьями, за городом. Они там были.
Она стояла и просто дышала. Раз, другой, третий. Долго так стояла.
Потом зашла в номер, разложила вещи, умылась. Пошла на ужин в столовую. Поела хорошего грибного супа, компота, котлету с гречкой. Еда была простая, но свежая, и есть её было приятно, не торопясь, за своим столиком, в тишине.
Вернулась в номер, легла поверх одеяла с книгой. Прочитала страниц пятнадцать и заснула. Проснулась в семь утра, и первая мысль была не о Пашке. Первая мысль была: а вот сегодня процедуры.
Это было непривычно.
Дни в санатории шли по расписанию. Подъем, завтрак, обследование у врача, процедуры. Ванны, ингаляции, массаж, нарзан из бювета в парке. Нарзан она пила, стоя у кованой решетки бювета, мелкими глотками, как советовала медсестра в процедурном. Вкус был солоноватый, немного минеральный, странный, но не неприятный. Организм принимал.
После обеда было свободное время. Она гуляла по парку. Нарзанная галерея, аллеи с каштанами, скамейки у маленького пруда. Листья уже облетели, голые деревья стояли четкими рисунками на сером небе. Красиво было по-своему, строго и немного грустно, но красиво.
Давление к концу первой недели опустилось. Врач, Виктор Анатольевич, пожилой мужчина с очень спокойным голосом, сказал, что это хорошая динамика. Нина Петровна сидела у него в кабинете и кивала, и чувствовала что-то странное: оказывается, можно так. Оказывается, когда живешь по расписанию, ешь вовремя, спишь нормально и не решаешь чужие проблемы, давление падает. Организм, оказывается, умеет восстанавливаться, если ему не мешать.
Боль в груди ушла на третий день.
Телефон она проверяла по утрам и по вечерам. В первые дни Пашка звонил каждые несколько часов. Она не брала трубку. Писала иногда короткие смс: «Всё хорошо. Занята». Он отвечал то раздраженно, то просяще, то снова раздраженно. На третий день написал: «Мам, холодильник пустой». Она ответила: «В ящике тумбочки в прихожей лежит пятьсот рублей на первое время. Дальше справляйся сам».
Откуда она взяла эту пятьсот рублей в ящике, Нина Петровна и сама не помнила. Просто оставила. На всякий случай. По привычке.
Он ответил: «Спасибо». Одно слово.
Это слово она перечитала несколько раз.
На пятый день она позвонила ему сама, вечером, перед сном.
— Мам, — сказал он сразу, как взял трубку. — Ты где вообще?
— В Кисловодске, я говорила.
— Ну я просто не представлял.
— Как ты?
Пауза.
— Нормально, — сказал он. Потом, после секунды: — Работу нашел.
Нина Петровна помолчала.
— Какую?
— Курьером. Пока. Там приложение, сам выбираешь смены. Нормально платят за смену.
— Хорошо, Паша.
— Ну. — Пауза. — Как ты там?
— Давление упало. Процедуры каждый день. Сплю нормально.
— Ну и хорошо.
— Да.
Они помолчали ещё немного, не неловко, просто тихо. Потом он сказал:
— Мам, я там… ну. Ты не думай.
— Я не думаю, Паша.
— Я справлюсь.
— Я знаю, — сказала она. И неожиданно для себя самой поняла, что говорит это не автоматически, не чтобы успокоить. Что-то в ней действительно допускало, что может справится. Не наверняка. Но допускало.
— Ладно, — сказал он. — Спи там.
— Спокойной ночи, Паш.
Она положила трубку и ещё посидела с телефоном в руках.
На десятый день выпал снег. Первый, лёгкий, почти символический, он лежал на ветках и на скамейках в парке тонким белым слоем и таял к полудню. Нина Петровна пила нарзан у бювета, и кто-то из отдыхающих, пожилой мужчина в шарфе, сказал, проходя мимо: «Вот и зима». Она кивнула.
Стояла, смотрела, как тает снег.
Думала о разном. О том, что выбор себя в зрелом возрасте, это не эгоизм. Это необходимость. Нельзя отдавать то, чего нет. Нельзя лечить других, когда сама разваливаешься. Она медсестра, она это знала про тело. Почему-то не понимала про жизнь.
Думала о Пашке. О том, каким он был в пять лет, в десять, в пятнадцать. О том, что где-то по дороге между этими возрастами и сейчас что-то пошло не так. Не только её вина, но и её тоже. Она не научила его ответственности, потому что сама боялась отпустить. Держала, держала, держала, и в итоге вот что получилось.
Чувство вины перед родителями, да, это странная штука, думала она. Обычно говорят о чувстве вины детей. Но у матерей бывает своё. Чувство, что ты не так воспитала, не то сделала, не туда повела. Она несла это чувство давно, и теперь пыталась разобраться: виновата она или нет.
Наверное, и да, и нет. Она делала, что умела. С тем, что имела. В тех обстоятельствах, которые были. Она не злодей, она просто устала женщина, которая любила сильнее, чем умела. И любовь её была кривоватой, тревожной, не позволявшей другому человеку взрослеть.
Но, может, ещё не поздно. Не для Пашки. Тридцать два года, это не приговор. Люди и в сорок начинали. И в пятьдесят. Главное, что он теперь один, без её подпорок, и что-то же там в нём начало шевелиться. Хотя бы работу взял.
Она не знала, продержится ли. Может, через неделю после её возвращения всё вернётся обратно, он снова ляжет на диван и будет ждать. Может, снова займ. Может, снова скандал.
Но сейчас она стояла в парке в Кисловодске, пила горьковатую минеральную воду, и в голове было тихо. И давление было сто двадцать на восемьдесят, это Виктор Анатольевич сказал сегодня утром с видимым удовольствием. Это была хорошая цифра.
На двенадцатый день, последний, она проснулась рано. Собрала чемодан, сходила на завтрак, простилась с Виктором Анатольевичем и получила выписку, взяла на память маленький стакан из бювета, пластиковый, дешёвый, но пусть будет. Вышла из санатория в парк.
Утро было морозное, ясное. Небо над горами было белым, почти белым, с желтоватым краем у горизонта. Горы, настоящие, в снегу, Нина Петровна видела их первый раз в этой поездке так чётко. Обычно туман или облака. А сейчас стояли, чистые, тихие, как будто дышали.
Она достала телефон. Пятнадцать пропущенных вызовов от Пашки. Несколько от вчера, несколько от сегодняшнего утра. И смс, отправленное в семь ноль две: «Мам, есть нечего. Кинь хоть тыщу».
Она стояла и смотрела на горы.
Потом посмотрела на смс.
Потом снова на горы.
Тысяча рублей, она знала, не проблема. У неё есть. Она могла бы отправить прямо сейчас, одним движением пальца. И он купит продукты, может даже скажет спасибо. И всё будет, как раньше.
Или не как раньше.
Она убрала телефон в карман халата, который был надет под пальто. Постояла ещё немного. Воздух был острый, горный, живой. Она вдохнула его медленно, до самого низа лёгких.
Завтра она вернётся домой. Привезет выписку, поговорит со Светланой Ивановной про дальнейшее лечение. Откроет дверь квартиры. Увидит Пашку.
Что будет дальше, она не знала.
Она знала одно. Сегодня она не отправит тысячу. Сегодня она постоит ещё немного здесь, среди белых гор и утреннего воздуха, допьёт нарзан из своего пластикового стаканчика и дойдёт до машины, которая отвезёт её на вокзал.
И пусть в телефоне будет хоть двадцать пропущенных.
Это будут его пропущенные. Не её.
Она допила нарзан. Бросила стаканчик в урну. Взяла чемодан.
И пошла.
Не быстро, не медленно. Просто пошла, как ходят люди, у которых есть куда идти и чуть больше сил, чем вчера. Как перестать быть жертвой в семье, об этом не думают заранее, это просто начинаешь делать, один маленький шаг, потом ещё один. Вот и всё.
Горы стояли у неё за спиной. Большие, спокойные, никуда не торопящиеся.
Она не оглянулась.
