Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера, когда Елена уже лежала в постели с книжкой. Виктор сидел в соседней комнате перед своим ноутбуком, оттуда доносился негромкий голос диктора какого-то делового канала.
Номер был незнакомый, с кодом их родного Краснополья.
— Алло, — сказала Елена и сразу почувствовала, как что-то сжалось под ребрами.
— Это Галина Петровна, соседка ваша, через дорогу живу. Вы меня не знаете, наверное. Тут такое дело… Анна Степановна ваша упала утром. Я зашла вечером, смотрю, она на полу лежит, говорить не может толком, одна сторона лица…
Елена уже вставала с кровати, нашаривая ногой тапки.
— Она в больнице?
— Увезли час назад. Скорая приехала, сказали, инсульт похоже. Я ваш номер в ее телефоне нашла, долго искала…
— Спасибо, Галина Петровна. Спасибо вам огромное.
Она положила трубку и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, держа телефон двумя руками. Потом пошла к Виктору.
Он сидел в своем любимом кресле, в дорогом домашнем костюме, с бокалом минеральной воды на подлокотнике. Пятьдесят шесть лет, ухоженное лицо, виски аккуратно подстрижены. Успешный человек в своей успешной квартире.
— Вить, маме плохо. Инсульт. Ее в краснопольскую больницу увезли.
Он повернулся, убавил звук на пульте.
— Когда?
— Сегодня. Соседка нашла ее на полу. Она одна лежала там с утра, целый день одна…
Виктор поставил бокал на журнальный столик.
— Ну. И что теперь?
Елена посмотрела на него.
— Надо ехать. Завтра с утра надо ехать.
— Езжай, я не держу.
— Вить, нам надо поговорить серьезно. Маме семьдесят восемь лет. Если это настоящий инсульт, она не сможет одна оставаться в том доме. Надо думать, что делать.
Виктор взял пульт и снова прибавил звук, чуть-чуть, как будто подчеркивая, что разговор его не очень занимает.
— Лен, мы уже говорили об этом. Не один раз.
— Мы говорили теоретически. А теперь это случилось.
— И что изменилось? Я тебе объяснял свою позицию. Мы не можем взять ее сюда. У нас нет условий.
Елена медленно опустилась на диван напротив него.
— Виктор. У нас четыре комнаты.
— Четыре комнаты, в двух из которых я планирую сделать нормальный ремонт. Мы об этом говорили сто раз. Я хочу кабинет переделать, ты сама хотела гардеробную. Куда я ее положу, в коридоре?
— Одну комнату можно оставить для мамы. Ремонт подождет.
— Ремонт не подождет. — Он говорил ровно, без раздражения, что было даже хуже, чем если бы он кричал. — Я договорился с бригадой на март. Заплачен аванс. Ты это знаешь.
— Витя, речь идет о больном человеке. О моей матери.
— Лена. — Он наконец посмотрел на нее прямо. — Я тебе сочувствую. Правда. Но ты же понимаешь, что это означает на практике. Чужой пожилой человек в доме, с болезнью, с памперсами, возможно, с потерей речи. Я не готов к этому. Я имею право сказать об этом честно?
— Она не чужой человек. Она моя мать.
— Для меня она практически чужой человек. Мы виделись с ней четыре раза за десять лет. Она никогда не стремилась к общению.
— Потому что ты сам…
— Не надо. Не надо сейчас искать виноватых. Я говорю о реальности. Я работаю, у меня серьезные проекты, мне нужен покой дома. Я не могу жить в больничной палате. Это мое жилье тоже, между прочим.
Елена долго молчала. За окном шумел ночной город, привычный, равнодушный шум.
— А если нанять сиделку? — спросила она наконец. — Туда, в Краснополье. Хорошую сиделку, мы можем себе позволить.
— Можем. Вот и наними.
— Но я буду туда ездить. Часто.
— Сколько угодно. Езди.
— Вить, ты понимаешь, что я говорю? Мне нужно будет там бывать постоянно. Это три часа на машине.
— Я понимаю. Езди, я же сказал. Никто тебя не держит.
Это «никто тебя не держит» прозвучало так легко, так привычно, что у Елены что-то сдвинулось внутри. Не резко, не как удар, а медленно, как сдвигается земля под ногами, когда почва оказывается не такой твердой, как думал.
Она встала, вернулась в спальню и до двух ночи смотрела в потолок.
Утром она поехала в Краснополье одна.
Районная больница встретила ее запахом хлорки и казенной краски на стенах. Анна Степановна лежала в палате на шесть человек, у окна. Правая сторона лица была опущена, правая рука неподвижно лежала поверх одеяла. Она смотрела на вошедшую дочь и молчала, только левый уголок рта чуть дернулся.
— Мама. — Елена взяла ее руку, холодную и легкую, как бумага. — Мама, я здесь. Все хорошо.
Мать попыталась что-то сказать. Вышло невнятно, слова расплывались.
— Не надо, не говори. Я здесь, я никуда не ухожу.
Врач, немолодая усталая женщина, объяснила все коротко и без лишних слов. Обширный ишемический инсульт. Правосторонний паралич, нарушение речи. Прогноз осторожный. Частичное восстановление возможно, но сколько времени займет и насколько полным будет, никто не скажет. Минимум полгода серьезного ухода, гимнастика, логопед, постоянное наблюдение.
— Одна она жить не сможет, это точно, — сказала врач. — Вы единственная дочь?
— Единственная.
Врач посмотрела на нее с тем особым выражением, которое бывает у медиков, повидавших много семей в подобных ситуациях. Не осуждение, не сочувствие. Просто знание того, как оно бывает.
Елена провела в больнице весь день. Кормила мать с ложки жидкой кашей, которую та с трудом глотала. Разговаривала с ней, точнее, говорила сама, рассказывала всякую ерунду, и мать слушала, глядя на нее живым, понимающим взглядом, хотя отвечать почти не могла.
Вечером Елена вышла на улицу и позвонила Виктору.
— Ну как там? — спросил он.
— Плохо. Паралич правой стороны, речь нарушена. Она не сможет одна.
Короткая пауза.
— Я понял.
— Вить, я хочу сказать тебе кое-что. Я остаюсь здесь.
— На сколько?
— Не знаю. На столько, сколько нужно. Я не могу уехать.
Голос у него стал другим, чуть напряженнее.
— Лена, у тебя работа. У тебя жизнь здесь.
— Я договорюсь на работе. Возьму удаленно часть, что-нибудь придумаю. Мама одна не может быть.
— Ты же говорила про сиделку.
— Сиделка не заменит дочь. Ты это знаешь.
Он помолчал.
— Ты понимаешь, что это надолго?
— Понимаю.
— И ты готова жить в этой… в том доме?
— Готова.
Снова пауза, длиннее.
— Хорошо, — сказал он наконец, и в этом «хорошо» не было ни тепла, ни возражения. Просто констатация. — Звони, если что нужно.
Она убрала телефон и посмотрела на темнеющую улицу маленького городка. Фонари здесь горели через один. По тротуару шла старушка с клетчатой сумкой. Из какого-то двора пахло печным дымом.
Дом матери стоял на улице Садовой, в конце тупиковой дороги. Деревянный, потемневший от времени, с просевшим крыльцом и маленькими окнами в наличниках. Елена открыла его своим ключом, который всегда возила с собой, хотя пользовалась им редко, очень редко.
Внутри было холодно. Мать не топила уже двое суток. Елена нашла дрова в сенях, растопила печь, неловко, долго, несколько раз тухло и начинала заново. Руки помнили, как это делается, откуда-то из детства, но двигались неуверенно. Она прожила здесь первые восемнадцать лет своей жизни.
Потом она обошла дом. Маленькая кухня с треснувшей плиткой. Узкий коридор. Две комнаты, в одной кровать матери, в другой старая кушетка, на которой Елена спала в детстве. Все было чистым, аккуратным, но таким бедным, таким ветхим. На стенах фотографии: она сама в молодости, покойный отец, две старые черно-белые карточки каких-то давних родственников. И везде эта особая деревенская чистота, когда каждая вещь на своем месте, потому что вещей мало и каждую помнишь наперечет.
Она достала телефон и написала Виктору сообщение: «Я остаюсь здесь жить. Пока не знаю, на сколько. Буду приезжать за вещами.»
Он ответил через двадцать минут: «Понял. Как скажешь.»
Вот и весь разговор. Вот и весь брак, наверное.
Первые дни слились в один длинный, физически тяжелый день. Елена приходила в больницу с утра и уходила вечером. Она научилась делать все, что нужно: переворачивать мать, чтобы не было пролежней, делать пассивную гимнастику для парализованной руки, как показала медсестра, кормить медленно, разговаривать спокойно, не показывать усталости. Маму снова учили говорить, и это было больно наблюдать, как взрослый человек, умный человек, который всю жизнь работал учительницей математики, мучительно ищет простые слова и не может их найти.
— Лена, — сказала мать однажды утром, очень отчетливо, лучше, чем обычно. Это было уже на второй неделе. — Лена. Иди домой.
— Я дома, мам.
— Нет. — Левая рука мать сделала слабый жест. — Туда. К мужу.
— Мам, не надо об этом.
— Виктор… — Она запнулась, подбирая слова. — Виктор не… не рад?
Елена поправила одеяло.
— Все нормально, мама. Не думай об этом.
Мать смотрела на нее долго, внимательно, и в ее взгляде было что-то такое, что Елена не выдержала и отвернулась к окну.
В больнице ее выписали через три с половиной недели. Домой, с рекомендациями, с таблетками, с листком упражнений и направлением к логопеду. Елена наняла машину и перевезла мать на Садовую улицу. Занести ее на крыльцо помог молодой парень-сосед, случайно оказавшийся во дворе. Уложила в постель, натопила, приготовила суп.
И началась другая жизнь.
Уход за лежачим человеком, это не то, о чем говорят вслух. Это каждые два часа переворачивать, это ночные горшки и простыни, это каждое утро гимнастика с рукой и ногой, которые не слушаются. Это кормить три раза в день, медленно, маленькими ложками, следить, чтобы не поперхнулась. Это таблетки по часам, семь позиций утром, пять вечером. Это логопед, которая приходила трижды в неделю и с которой мать занималась, стиснув зубы, потому что сдаваться она не умела никогда.
Елена работала удаленно, бухгалтером в небольшой компании. Начальник отнесся с пониманием, переведя ее на частичную занятость. Денег стало меньше. Виктор иногда переводил какие-то суммы, не много и без объяснений, просто приходило сообщение от банка. Она не спрашивала.
Они почти не звонили друг другу.
Однажды в ноябре, промозглым серым утром, когда Елена пыталась починить расшатавшуюся ступеньку на крыльце, потому что мать скоро должна была начать вставать с ходунками, и нужна была твердая опора, к ней подошел мужчина из соседнего дома.
Она видела его раньше, краем глаза: плотный, невысокий, в рабочей куртке, с простым открытым лицом. Лет пятидесяти пяти, наверное, примерно как она.
— Не так держите, — сказал он. — Вот так надо, гвоздь под углом загонять, тогда не вырвет.
Она посмотрела на него.
— Николай, — представился он. — С того дома. — Кивнул через улицу. — Вы Анны Степановны дочка?
— Да. Елена.
— Она как?
— Лучше, помаленьку.
Он кивнул, взял молоток из ее рук, присел на корточки и за пять минут сделал то, над чем она безуспешно возилась полчаса.
— Если что нужно по дому, говорите, — сказал он, вставая. — Я все равно рядом.
— Спасибо. Неудобно беспокоить.
— Да какое беспокойство. — Он пожал плечами без какой-либо рисовки, просто как само собой разумеющееся. — Анну Степановну знаю с детства. Она моей матери когда-то помогла, много лет назад. Я не забыл.
И ушел.
Елена смотрела ему вслед и думала о том, что этого слова, «неудобно», она боялась теперь меньше всего. Неудобно было другое. Неудобно было жить в большой квартире в областном центре и знать, что мать лежит одна на старой кровати.
Ноябрь был холодным. Печь стала плохо тянуть, и однажды вечером комнаты наполнились едким дымком. Елена открыла форточки, закашлялась и совершенно растерялась, потому что в трубе явно что-то было не так, а что именно и как починить, она не знала совершенно.
Постучала к Николаю в девятом часу вечера, с извинениями и некоторым стыдом.
Он пришел, не раздражаясь, не делая вид, что оторвали от важного. Залез на крышу с фонарем, нашел засор, прочистил, объяснил, что надо делать раз в год осенью. Отказался от денег так спокойно и окончательно, что она не стала настаивать.
— Чай хотите? — спросила она.
— Если не в тягость.
Они сидели на кухне и пили чай с магазинным печеньем. Мать спала за стенкой. Было слышно, как снаружи ветер гнет ветки старой яблони.
— Вы давно здесь живете? — спросила Елена.
— Всю жизнь. Уезжал на пять лет, в областной центр, работал на заводе. Потом вернулся.
— Почему?
Он помолчал.
— Здесь свое. А там чужое. Может, кому-то нравится чужое, а мне нет.
Елена обхватила кружку обеими руками. На кухне было тепло теперь, печь гудела ровно.
— Я всю жизнь там прожила, — сказала она. — В областном центре. Двадцать лет. Думала, привыкла. А сейчас сюда приехала и думаю: как же я не приезжала чаще. Как вообще так получилось.
Николай не стал утешать и говорить, что все понятно и все бывает. Просто сказал:
— Сейчас приехали. Это главное.
В декабре мать начала садиться в постели. Это была маленькая победа, огромная. Логопед Светлана Ивановна, бодрая женщина лет сорока пяти, радовалась вслух и хвалила пациентку так искренне, что Анна Степановна в ответ улыбалась левой стороной лица, единственной послушной.
Речь возвращалась медленно, не вся, не полностью. Некоторые слова мать искала долго, злилась на себя. Но простые фразы уже получались.
— Ты похудела, — сказала она дочери однажды.
— Да нет, мам.
— Похудела. — Мать смотрела на нее. — Виктор звонит?
— Иногда.
— Он приедет?
— Не знаю, мам.
Долгая пауза.
— Он не приедет, — сказала мать. Не с горечью, а просто. Как человек, который прожил долгую жизнь и умеет отличать правду от надежды.
Виктор не приехал. Он звонил раз в неделю, спрашивал «как дела», выслушивал короткий ответ и говорил «ну, держись». Один раз упомянул, что ремонт идет по плану. Один раз сказал, что был на корпоративном ужине, очень хорошем ресторане. Елена слушала и чувствовала, как между ними растет что-то незримое, не злое, не скандальное, просто расстояние. Как между двумя людьми, которые давно уже живут в разных мирах и только по привычке делают вид, что в одном.
В январе приехала подруга Елены, Тамара. Специально из города, с тортом и готовностью помочь. Она была добрым человеком, Тамара, и Елена была рада ее видеть. Но разговор не склеился с самого начала.
— Лен, ты не думаешь, что это уже слишком? — говорила Тамара, сидя за тем же кухонным столом. — Ну, ладно месяц, два. Но сколько это будет продолжаться? Ты же себя угробишь.
— Тамар, а что я должна сделать, по-твоему?
— Нанять нормальную сиделку. Хорошую, профессиональную. Или дом престарелых, есть же хорошие платные.
— Мама всю жизнь боялась дома престарелых.
— Мало ли чего она боялась. Она же не понимает, что тебе приходится…
— Она все понимает, — сказала Елена тихо. — У нее голова работает хорошо. Она понимает все.
Тамара помолчала.
— Виктор же не едет?
— Нет.
— И что вы так и будете?
— Не знаю.
— Лен. Ты умная женщина. Ты же понимаешь, что мужика бросать из-за этого нельзя. Он кормилец, у вас квартира, положение…
Елена посмотрела на подругу.
— Тамара. Мама лежит в соседней комнате. Ей семьдесят восемь лет. Она была одна целый день на полу.
— Я понимаю…
— Нет. Ты не понимаешь. Или не хочешь понять. Пожалуйста, не надо мне объяснять про кормильца.
Тамара уехала в тот же день, немного обиженная. Они помирились потом, через переписку, но что-то изменилось, не сломалось, но сдвинулось.
Елена заметила, что соседки, те из тех, что постарше, относились к ней иначе. Без жалости, скорее с уважением, молчаливым, по-деревенски сдержанным. Галина Петровна, та самая, что нашла мать и позвонила в ту ночь, иногда приносила что-нибудь: то банку соленых огурцов, то пирог с капустой, молча ставила у двери. Другая соседка, Зинаида Матвеевна, семидесятилетняя, бодрая, зашла как-то и два часа посидела с Анной Степановной, пока Елена съездила в аптеку. «Мы с ней ровесницы почти, поговорим,» сказала просто, без лишних слов.
А вот ровесницы Елены, те, кто знал ее как жену успешного Виктора из города, смотрели по-другому. Одна бывшая одноклассница, встретив в магазине, долго и с нескрываемым любопытством расспрашивала, как там Виктор, почему не приедет, сами-то как живете. В вопросах сквозило что-то нехорошее, что-то похожее на удовольствие от чужой беды.
— Живем, — ответила Елена и не стала рассказывать ничего больше.
Николай помогал. Помогал так, что это стало естественной частью жизни. Починил забор, когда его повалило снегом. Привез дрова на тракторе соседа, аккуратно сложил в поленницу. Однажды, когда Елена заболела сама, простудилась и лежала с температурой, пришел и два дня приносил еду, топил печь и один раз даже сменил матери постель, спокойно, без суеты, как человек, который не видит в этом ничего унизительного.
— Николай, я не знаю, как вас благодарить, — сказала Елена, когда ей стало лучше.
— Бросьте, — ответил он. — Мы же соседи.
— Соседи бывают разные.
— Это да, — согласился он. — Бывают разные.
Они помолчали. Мать дремала. За окном был февраль, серый, с редким снегом.
— У вас семья есть? — спросила Елена.
— Была. Жена умерла восемь лет назад. Дочь в Москве, звонит редко. — Он сказал это без жалобы, просто как факт. — Живу один. Привык.
— Не скучно?
— По-всякому бывает. — Он посмотрел в окно. — Скучно бывает реже, чем думаете. Если работа есть и руки не без дела, скучать некогда.
Она подумала о Викторе в их большой квартире с новым ремонтом, с кожаным диваном и хорошим телевизором, с деловым каналом по вечерам. Ему там не скучно?
Позвонила ему в тот вечер.
— Вить, нам нужно поговорить.
— Случилось что?
— Нет. Просто давно не разговаривали по-настоящему.
Пауза.
— Ну, говори.
— Как ты там?
— Нормально. Ремонт заканчиваем. Проект один интересный наклевывается. — Он помолчал. — Ты когда собираешься обратно?
— Витя, я думаю… я думаю, что не собираюсь.
Долгая пауза. Долгая.
— Совсем?
— Совсем.
Он не кричал, не обвинял. Спросил только:
— Это из-за матери или из-за меня?
Елена думала секунды три.
— Из-за себя, наверное.
Он дышал в трубку.
— Понятно, — сказал он наконец. — Ты хочешь развода?
— Да.
— Хорошо. Пусть будет развод.
И вот это «пусть будет развод», сказанное тем же ровным, деловым тоном, каким он говорил о ремонте и проектах, поставило точку яснее любых слов.
Весной мать начала ходить. Сначала с ходунками, неуверенно, в пределах комнаты. Потом дошла до кухни. Потом до крыльца. Это было медленно, это было тяжело, она падала духом, злилась, один раз плакала, что с ней раньше случалось редко, характер у нее был твердый. Но шла.
Логопед Светлана Ивановна радовалась уже по-настоящему, говорила, что такой прогресс не всегда бывает.
— Мотивация, — объясняла она Елене. — У нее есть, ради кого стараться. Это половина лечения.
Елена не была уверена, что это именно она, а не сам характер матери. Но думать так было хорошо.
В мае, в теплый вечер, они с Николаем сидели на скамейке у ее ворот. Мать уже укладывалась спать сама, и у Елены появился час до того, как нужно было заходить и проверять.
— Вы не думаете уезжать? — спросил он.
— Нет. — Она ответила не сразу, но твердо. — Я думала об этом. И не хочу уезжать. Странно, да? Я двадцать лет мечтала о городе, о другой жизни. А теперь сижу здесь и не хочу никуда.
— Не странно, — сказал Николай. — Просто человек иногда долго идет к тому месту, где ему хорошо.
— Мне здесь не всегда хорошо. Мне здесь бывает очень тяжело.
— Это не одно и то же. — Он смотрел куда-то на закат, на розовеющее небо над черепичными крышами. — Хорошо это не когда легко. Хорошо это когда правильно.
Елена посмотрела на него сбоку. Простой человек. Руки в мозолях, морщины у глаз. Говорит мало и не всегда складно, но как-то так, что потом думаешь об этих словах долго.
— Николай, — сказала она. — Вы знаете, что мы с мужем разводимся?
— Слышал. Деревня маленькая.
— Вы осуждаете?
Он повернулся к ней.
— За что?
— Ну. Семью бросила. Ушла.
— Семью. — Он как будто взвесил это слово. — Семья, это когда вместе. Когда вместе и в плохом, и в хорошем. А так, это просто двое людей в одной квартире.
Она не ответила ничего. Ей не нужно было отвечать.
Развод оформляли через адвоката, без скандалов. Виктор оказался в этом деле таким же деловым, как во всем остальном. Квартиру он оставил себе, предложил Елене денежную компенсацию, она взяла, без споров. Ей нужны были деньги на ремонт материнского дома: прогнившие половицы, текущая крыша, старая проводка.
Летом Николай помогал с ремонтом. Привел двух знакомых мужиков, и вместе они за три выходных перестелили полы в двух комнатах и починили крышу. Деньги взяли только за материалы, не больше.
— Почему? — спросила Елена прямо.
— Потому что соседи, — ответил Николай так же прямо.
— Нет. Не только поэтому.
Он помолчал. Посмотрел на нее.
— Нет, — согласился он. — Не только поэтому.
Анна Степановна наблюдала за всем этим с крыльца, куда выходила теперь каждый вечер, медленно, опираясь на палку. Лицо у нее выровнялось не полностью, речь вернулась процентов на семьдесят, врач говорила, что это очень хороший результат. Она сидела, смотрела на дочь и на Николая и молчала, но глаза у нее были живые.
Однажды сказала Елене:
— Хороший человек.
— Да, мам.
— Ты видишь это?
— Вижу.
Мать кивнула и больше не стала ничего говорить.
Виктор позвонил в июле. Первый раз за два месяца, с тех пор как подписали бумаги.
— Как вы там? — спросил он. Голос звучал немного иначе, чем раньше. Не деловой, не ровный. Чуть более человеческий, что ли.
— Хорошо. Мама ходит уже сама. Ремонт сделали.
— Рад слышать. — Пауза. — Я тут думал… Я, наверное, не так поступил. Тогда, осенью.
Елена не стала говорить «все в порядке» или «ничего страшного». Это было бы неправдой.
— Наверное, — сказала она.
— Ты не злишься?
— Нет. Давно уже нет.
— Ну и хорошо. — Он помолчал. — Ты счастлива там?
Она посмотрела в окно. Мать сидела в кресле, которое Николай притащил на крыльцо, читала, вернее, держала книгу и смотрела в сад. Яблони цвели поздно в этом году, и теперь, в июле, уже завязались маленькие зеленые яблоки. На заборе сидел скворец.
— Не знаю, правильное ли это слово, — ответила Елена. — Но мне здесь хорошо.
— Понятно, — сказал Виктор. И по тому, как он это сказал, было ясно, что он правда понял что-то. Что-то, что раньше не понимал.
Они попрощались спокойно.
Потом Елена вышла на крыльцо.
— Мам, чаю?
— Давай.
Она пошла на кухню ставить чайник. Чайник был старый, с отколотой ручкой, она всегда собиралась купить новый и все откладывала. На окне стояла герань, яркая, бордовая, которую мать выращивала лет тридцать. За окном было лето, пахло скошенной травой и немного смолой от нагретых досок крыльца.
В половине шестого пришел Николай, постучал.
— Анна Степановна, добрый вечер. Я тут малины принес с куста, первая пошла.
— Спасибо, Коля. Заходи, — ответила мать.
Елена услышала из кухни его голос, материн голос, негромкие их слова, и просто остановилась на секунду, держа кружки. Просто так. Потому что было что-то очень простое и очень важное в этой маленькой кухне, в этих голосах, в запахе чая и герани, в том, что где-то в городе в большой квартире с новым ремонтом сидит человек, который выбрал правильный диван и неправильную жизнь.
А она выбрала правильную жизнь.
Или еще выбирала. Каждый день немного.
Она вышла с кружками.
— Николай, оставайтесь чай пить.
— Не откажусь, — сказал он.
Мать посмотрела на дочь. Левый уголок ее рта поднялся. Это была улыбка, неполная, но настоящая.
— Садитесь, — сказала Анна Степановна. — Оба садитесь.
И они сели.
Солнце уходило за крыши, длинные тени ложились через весь двор, скворец на заборе пел свое, сложное, с чужими голосами вперемешку. Малина в миске была красная, теплая, пахла летом.
И ничего больше не нужно было говорить.
