— Убирайся с моей дачи! — Нина Семёновна вышла на крыльцо и швырнула на землю пластиковое ведро с тряпками. — Я сказала: вон отсюда! Обе!
Светлана даже не повернулась. Стояла у грядки с огурцами, вытащила один, покрутила в руках.
— Мам, ты чего? Мы помочь приехали.
— Помочь! — Нина Семёновна сошла со ступенек, подбоченилась. — Видела я вашу помощь! Вчера кто варенье из погреба утащил? Восемь банок! Я их всё лето закатывала!
— Мы взяли по три банки. Не утащили, а взяли. Ты сама говорила — берите.
— Когда это я говорила?!
— В июне. По телефону.
— Что значит по телефону! Сказала — возьмите по одной на попробовать, а не тащить охапками!
Катя, дочь Светланы, тихо слезла с качелей и шагнула к маме. Пятнадцать лет, смотрит в землю. Учится делать вид, что её здесь нет.
— Кать, иди в машину, — сказала Светлана.
— Пусть слушает! — Нина Семёновна ткнула пальцем. — Пусть видит, как мать ведёт себя! Внучка! Внучка, значит, а ко мне ни разу за лето не приехала!
— Мама, она в лагере была.
— В лагере! Всё у вас отговорки. Муж твой где? Опять не приехал?
Светлана положила огурец обратно на грядку.
— Серёжа работает.
— Работает! В субботу работает! Ты хоть сама-то понимаешь, что он от тебя прячется? Сюда ехать не хочет, вот и работает!
— Ты закончишь?
— Не закончу! Я вам говорила: покрасьте забор. Покрасьте забор! С мая говорю! И что? Стоит гнилой, соседи смотрят. Верочка из третьего участка уже спросила — чего это у вас забор такой страшный. Я со стыда сгорела!
Светлана медленно стянула перчатки. Одну, потом другую.
— Мы приехали помочь с огородом. Закрыть теплицу на зиму, ботву убрать.
— Ботву! Да мне ботва не нужна! Мне нужно, чтоб люди не думали, что я тут одна брошенная живу, как собака!
— Ты живёшь тут два месяца в году.
— Неважно! Это мой дом! Моя дача! Мой отец строил, между прочим! Сорок лет назад! Своими руками! А ты что сделала своими руками за сорок лет?
— Мне тридцать восемь, мам.
— Тем более!
Катя тихонько засмеялась, прикрыла рот ладонью. Нина Семёновна посмотрела на неё — и вдруг осеклась.
— Чего смеёшься?
— Ничего, бабуль, ничего.
— Смеётся она. Вот вырастешь, у тебя своя дача будет, посмотрим, смешно ли.
Светлана подняла ведро с земли, молча поставила у стены.
— Мам, покажи, что делать. Мы на два дня приехали. Ночевать останемся, завтра всё уберём.
Нина Семёновна поджала губу. Потом посмотрела на внучку. Потом на дочь.
— Ночевать. — Она произнесла это слово как приговор. — На каком матрасе? Я матрасы в кладовку убрала, там мыши были.
— Разберёмся.
— На досках будете спать?
— Мам.
— Я предупреждала! Я говорила — приезжайте в августе, пока матрасы ещё не убрала. Кто слушал? Никто! А теперь — ночевать!
Она всё же отвернулась и пошла в дом. На пороге остановилась, не оборачиваясь:
— Чай на плите. И варенья ещё пять банок осталось. Смородина.
Кухня на даче была такой же, как двадцать лет назад. Те же занавески в мелкий цветочек, пожелтевшие у краёв. Та же клеёнка с якорями. Холодильник «Бирюса» гудел в углу — старый, упрямый, переживший два ремонта и одного мужа.
Нина Семёновна разлила чай, поставила на стол вазочку с карамельками. Карамельки слиплись в один монолит — лежали с прошлого года.
— Садитесь.
Сели. Катя обхватила кружку двумя руками, смотрела в окно. За окном — три яблони, старая баня и забор. Тот самый. Крашен был давно, облез местами.
— Бабуль, а яблоки собирать будем?
— Собирали уже. Я сама. В сентябре.
— Одна?
— А кто поможет? — Нина Семёновна посмотрела на Светлану. — Мать твоя занятая.
— Мама, я звонила. Ты сказала, что соседка поможет.
— Соседка! Верочка у меня два ведра взяла за помощь. Два ведра, Света! Это честно, по-твоему?
— Ну она же помогла.
— Она три яблока подняла и два ведра унесла. Помощница нашлась.
Катя хмыкнула. Нина Семёновна покосилась на неё, но промолчала.
Светлана взяла карамельку, попробовала отделить от общей массы. Не вышло.
— Мам, ты как вообще? Давление как?
— Нормально давление. Не спрашивай.
— Почему не спрашивать?
— Потому что когда спрашиваешь — неискренне. Вот так садишься и говоришь: как давление. А сама в телефоне уже. — Нина Семёновна кивнула на сумку. — Вижу, как рука тянется.
Светлана убрала руки на стол. Демонстративно.
— Я не лезу в телефон.
— Пока не лезешь.
За окном стукнула ветка о стекло. Яблоня — старая, корявая, посаженная ещё отцом.
Матрас нашёлся в бане. Старый, в синюю полоску, пах сыростью и хвоей. Катя тащила его через участок, спиной вперёд, налетела на грядку.
— Осторожно! — крикнула Нина Семёновна с крыльца. — Там чеснок посажен!
— Бабуль, уже ноябрь почти.
— И что?! Чеснок зимует в земле, ты не знала?
Катя поставила матрас у стены, перевела дыхание.
— Не знала.
— Вот. Учись. А то вырастешь — не то что чеснок, яйцо сварить не сможешь.
— Я умею яйца варить.
— Всмятку умеешь. Я видела, как ты в прошлый раз варила. Это не яйца, это резина была.
Светлана в это время разбирала теплицу — снимала плёнку, складывала дуги. Работала молча, методично. Нина Семёновна подошла, встала рядом, смотрела.
— Дуги не так складываешь.
— Мам, я складываю нормально.
— Нормально! Потом не влезут в ящик, будешь локти кусать.
— Влезут.
— Не влезут. — Нина Семёновна взяла одну дугу, согнула иначе, положила. — Вот так. Видишь разницу?
Светлана посмотрела.
— Вижу.
— То-то.
Помолчали. Плёнка шуршала, ветер тащил её в сторону.
— Серёжа звонил утром, — сказала Светлана. — Сказал, может, на следующей неделе приедет. Забор покрасит.
— Следующая неделя. — Нина Семёновна подала ещё одну дугу. — Уже октябрь заканчивается. Краска на морозе не ляжет.
— Мам, значит весной.
— Весной другое найдётся. Так каждый год.
Светлана остановилась.
— Ты сейчас про забор или про что-то другое?
Нина Семёновна не ответила сразу. Смотрела, как Катя на другом конце участка пытается открыть погреб.
— Катя! Крышку на себя тяни, не толкай!
— Я тяну!
— Сильнее тяни!
Крышка поддалась. Катя чуть не упала.
— Вот. — Нина Семёновна вернулась к дугам. — Она тоже не знает, как открывается. Ты её учила?
— Мама.
— Что мама. Простые вещи. Погреб открыть, чеснок посадить, дугу согнуть. Кто её научит, если не ты? Кто тебя учил?
Светлана отпустила плёнку.
— Ты учила.
— Вот именно. Здесь учила. На этой даче. — Нина Семёновна обвела рукой участок. — Ты тут всё лето пропадала. Помнишь?
— Помню.
— А Катя — нет. Катя в лагерях, в секциях, в телефоне. Дачи не знает.
Светлана долго молчала. Потом сказала — тихо, без злости:
— Мама, может, это и хорошо.
Нина Семёновна посмотрела на неё. Долго.
— Это не хорошо, — сказала наконец. — Это — потеря.
Из погреба донёсся голос Кати:
— Мам! Тут ещё варенье! Много!
Варенье стояло в три ряда. Светлана спустилась, посчитала — двадцать две банки. Крыжовник, слива, яблочное с корицей. И в углу, отдельно, четыре банки клубничного — с белыми крышками, подписаны маркером: Катюше.
Светлана вылезла из погреба. Нина Семёновна стояла рядом, делала вид, что смотрит на яблоню.
— Мам. Там Катюше написано.
— Ну и что.
— Когда ты успела?
— В июле. Катя любит клубничное, ты разве не знаешь?
Светлана не ответила. Взяла грабли, которые стояли у теплицы. Начала сгребать листья — медленно, без цели.
— Ты ей никогда не говоришь, — сказала она.
— Чего не говорю?
— Что любишь. Что скучаешь. Что варенье варишь специально для неё.
— Нечего говорить. Это само собой разумеется.
— Мама, это не само собой. — Светлана остановилась. — Катя думает, что ты к ней придираешься. Яйца резиновые, чеснок не знает, с качелей слезь.
— Я не придираюсь. Я учу.
— Она не понимает разницы.
Нина Семёновна молча взяла веник, стала подметать дорожку. Размах — широкий, резкий.
— В её возрасте я уже сама картошку окучивала. Без всяких разговоров про любовь.
— Мам, другое время.
— Время другое, люди те же. — Она остановилась, прислонила веник к забору. — Света, я вот что скажу. Этот участок — я его продавать собираюсь.
Грабли в руках Светланы замерли.
— Что?
— Весной выставлю. Уже узнавала. Сейчас шесть соток здесь — хорошие деньги.
— Мама, ты серьёзно?
— А чего тянуть. Мне семьдесят два. Одна езжу, одна копаю, одна закрываю всё на зиму. Серёжа приедет весной покрасить забор — это, конечно, большая помощь.
— Мам, ты не предупреждала.
— Я должна была предупреждать? — Нина Семёновна посмотрела прямо. — Это моя дача. Моего отца руками построена. Я имею право?
— Имеешь. Но…
— Что но?
Катя вышла из дома с кружкой, встала на крыльце. Почувствовала что-то — не уходила.
— Вы чего?
— Ничего, — сказала Светлана.
— Всё, — сказала Нина Семёновна.
Помолчали. Ветер прогнал по дорожке горсть листьев.
— Бабуль, ты правда дачу продаёшь? — спросила Катя.
— Правда.
— А… зачем?
— Незачем держать то, что никому не нужно.
Катя поставила кружку на перила. Спустилась с крыльца, подошла к бабушке.
— Мне нужно.
Нина Семёновна смотрела на неё.
— Ты за лето ни разу не приехала.
— Я в лагере была.
— В лагере. — В голосе — не злость, что-то другое. — А потом?
Катя помолчала.
— А потом мама говорила — поедем, поедем. И не ехали. — Она покосилась на Светлану. — Я хотела. Я просила.
Светлана медленно опустила грабли.
— Катя…
— Ну правда, мам. Ты говорила — потом, потом. Сентябрь прошёл, ты говорила — холодно уже.
Нина Семёновна смотрела на дочь. Долго. Светлана не отводила взгляд — но что-то в лице стало другим. Не обида. Что-то похожее на усталость от самой себя.
— Я не знала, что она просила, — сказала Светлана тихо.
— Не знала, — повторила Нина Семёновна. И непонятно было — осуждение это или просто слова.
Катя взяла бабушку за руку. Просто так. Нина Семёновна не отняла.
— Бабуль, не продавай. Я летом приеду. Правда. Научи меня варенье варить. Клубничное.
— Клубничное — самое капризное. Убежать может.
— Я буду следить.
Нина Семёновна посмотрела на их руки. Потом на яблоню. Потом куда-то за забор — туда, где ничего не было, только поле и серое небо.
— Посмотрим, — сказала она наконец.
И это не было отказом.
Ужинали поздно. Нина Семёновна пожарила картошку — с луком, на старой чугунной сковороде. Поставила на стол солёные огурцы из погреба, хлеб, масло. Катя съела две тарелки, не говоря ни слова.
— Вот это я понимаю, — сказала Нина Семёновна.
— Что? — не поняла Катя.
— Едят нормально. А то приедут — то не хочу, это не буду. Худеют они.
— Я не худею. Я просто обычно ем.
— Вот и ешь. Третью клади.
— Я лопну.
— Не лопнешь. Не такие лопались.
Светлана смотрела на них двоих. Катя потянулась за добавкой. Нина Семёновна подвинула сковороду ближе, как будто невзначай.
После ужина мыли посуду вдвоём — Светлана мыла, Катя вытирала. Нина Семёновна сидела за столом, пила чай. Не уходила.
— Мам, — сказала Светлана, не оборачиваясь. — Серёжа правда приедет. В следующие выходные.
— Слышала уже.
— Нет, я серьёзно. Я ему сказала — или едешь, или я тебя везу. Он засмеялся.
— Пусть смеётся. Лишь бы приехал.
Светлана передала Кате тарелку.
— И забор покрасим. Оба. Сами.
Нина Семёновна помолчала. Поставила кружку.
— Краску я уже купила. Зелёную. Стоит в сарае с августа.
Светлана обернулась.
— Ты купила краску?
— Ну купила. На случай.
— На случай чего?
— На случай если приедете.
Катя фыркнула. Светлана покачала головой, отвернулась к раковине.
За окном было темно. Яблоня стучала веткой о стекло — тихо, равномерно. Как будто просто напоминала, что никуда не делась.
Нина Семёновна встала, убрала свою кружку. Проходя мимо Кати, задержалась на секунду — и легко, почти незаметно, провела ладонью по её голове.
— Спать идите. Матрас я посмотрела — нормальный.
Вышла. Катя посмотрела на мать.
— Она не продаст, — сказала тихо.
Светлана взяла последнюю тарелку.
— Нет, — согласилась она. — Не продаст.
