Он ушёл в октябре.
Как раз картошку выкопали. Последнюю. Мелкую. Урожай был плохой — лето стояло холодное, дождливое. Она копалась в огороде, когда он вышел из дома с вещмешком и сказал:
— Я ухожу.
Она выпрямилась. Оперлась на лопату.
— Куда?
— К Ленке. К фельдшерице новой. Ты её не знаешь. Я её люблю.
Сказал — как отрезал. Просто. Буднично. Как будто не о семье речь. Как будто не о десяти годах брака. Как будто не о троих детях, которые сидели в избе и слышали каждое слово.
— А дети? — спросила она. Голос не дрожал. Она сама удивилась.
— Дети с тобой останутся. Ты мать. Тебе положено.
— А деньги? А дом? А корова?
— Тебе — изба. Сама знаешь. Корова — твоя. Я ничего не возьму. Мне чужого не надо.
— Чужого, — повторила она. — Десять лет вместе — и чужого.
Он ничего не сказал. Повернулся. Пошёл. Калитка скрипнула. И всё. Как будто и не было мужика в доме. Как будто и не было отца у детей.
Её звали Галина. Тридцать два года. Трое детей. Старшему, Павлу, — девять. Средней, Кате, — шесть. Младшему, Мишке, — три.
Изба — старая, покосившаяся, с прогнившим крыльцом. Огород — пять соток. Корова — одна. Куры — семь штук. Вот и всё хозяйство. Вот и всё богатство.
В первую ночь она не спала. Сидела у окна. Смотрела в темноту. Думала: «Что делать? Как жить?»
Под утро встала. Растопила печку. Сварила кашу. Разбудила детей. Покормила. И пошла на ферму. Устроилась дояркой. Вставать в четыре утра. Возвращаться в восемь вечера. Руки по локоть в работе. Ноги гудят. Спина отваливается. Но — тянет. Детей поднимает.
Павел в том году пошёл в пятый класс. Катя — в первый. Мишка сидел с соседкой, старой бабой Нюрой, которая брала его за бутылку молока в неделю.
Так и жили. День за днём. Месяц за месяцем. Год за годом.
Она старела быстро. В тридцать пять выглядела на пятьдесят. Морщины. Седина. Руки — как у старухи. Но глаза — живые. Упрямые. Северные. Которые не сдаются. Которые привыкли: зима долгая, лето короткое, а человек — он всё выдержит.
А он жил с той, с фельдшерицей.
Ленка была молодая. Лет на десять младше. Городская. Приехала в район по распределению. В деревне ей было скучно. А он подвернулся — видный, крепкий, работящий. Не пил. Не дрался. Руки золотые. Она его и забрала.
Уехали в райцентр. Потом — в город. Он устроился на стройку. Получал хорошо. Деньги тратил на неё. На наряды. На рестораны. На курорты. Про детей не вспоминал. Ни разу. Ни письма. Ни копейки.
Галина не подавала на алименты. Гордость не позволяла. Да и что взять? Он официально нигде не числился. Все заработки — мимо кассы. Доказывать — себе дороже.
И она молчала. И тянула. Одна.
Павел вырос первым. В пятнадцать лет пошёл на пилораму. Помощником. После школы. В выходные. Все деньги — матери. Ни слова упрёка. Ни взгляда косого.
Катя — та материна отрада. Спокойная. Ласковая. Помогала по дому. Следила за Мишкой. Училась хорошо. Мечтала стать учительницей.
Мишка — самый младший, самый шебутной. Но добрый. Сердечный. Видел, как мать надрывается, и говорил: «Ничего, мам, я вырасту — ты отдыхать будешь. Я тебе дом новый построю».
И она верила. И держалась.
Прошло десять лет.
Однажды осенью — опять октябрь, опять холод, опять дождь со снегом — к её калитке подъехала старая «Нива». Вся грязная. Побитая. Из неё вышли двое мужиков. Вытащили с заднего сиденья что-то тяжёлое. Доволокли до крыльца. Бросили. И уехали. Даже не постучали. Даже не сказали — кто и зачем.
Галина вышла на шум. Посмотрела.
На земле, на мокрых досках крыльца, лежал он.
Постаревший. Высохший. С перекошенным лицом. С мутными глазами. Рука подвёрнута. Нога не шевелится. Одет в грязную куртку. Пахнет перегаром. И мочой.
Она стояла. Смотрела. И не могла пошевелиться.
Десять лет. Десять лет она его не видела. Десять лет растила его детей. Десять лет тянула лямку. Десять лет каждую копейку — в дом, в детей, в хозяйство. И вот — он. У её ног. Беспомощный. Брошенный. Как мешок с картошкой.
— Ленка выгнала, — прохрипел он. — Надоел я ей. Ненужный стал. Парализовало меня. Полгода назад. Инсульт. Она со мной помучалась — и всё. Сказала: «Ты мне зачем такой?» И вывезла. Вот… привезли.
Галина молчала.
— Ты… ты прости меня, Галя. Я знаю — не имею права. Но мне некуда. Совсем некуда. Можешь — прими. Не можешь — так и скажи. Я пойму. Я всё пойму.
Она стояла. Смотрела на него. На человека, который когда-то был её мужем. Который бросил её. Который забыл своих детей. Который ни разу за десять лет не поинтересовался — живы ли они, сыты ли, здоровы ли.
И она сказала:
— Павел! Катя! Помогите. Его в дом надо.
Дети вышли. Увидели. Замерли.
Павел — теперь уже девятнадцать лет, рослый, крепкий, лицом в отца, характером в мать — стоял и смотрел. И желваки играли на скулах.
— Мама, ты с ума сошла? — спросил он тихо. — Это же он. Ты помнишь, что он с нами сделал? Ты помнишь, как мы без денег сидели? Как ты по ночам плакала? Как я в пятнадцать лет на пилораму пошёл, потому что жрать нечего было? Ты помнишь?
— Помню.
— Тогда — зачем?
— Потому что он — ваш отец. И он — человек. И он — умирает. А мы — не звери. Мы — люди.
Павел долго молчал. Потом сплюнул. И сказал:
— Ладно. Давай, Катька, берись.
И они затащили его в дом. На руках. Как мешок. Как бревно. Положили на кровать в углу. На ту самую, где он когда-то спал.
Начались дни — тяжёлые. Как камни. Как мешки с мукой.
Он лежал. Не вставал. Не говорил толком. Ел с ложки. Мылся с посторонней помощью. Иногда плакал. Иногда кричал по ночам. Иногда звал Ленку. Иногда — Галю.
Она ухаживала. Меняла бельё. Протирала спину от пролежней. Кормила бульоном. Поила с ложечки. И молчала. Ни слова упрёка. Ни взгляда злого.
Деревня, конечно, судачила.
— Видали? Приняла! После всего! Я бы его обратно на мороз выбросила!
— Она святая. Таких сейчас нету. Дура она, вот и всё.
— Он ей всю жизнь поломал, а она его выхаживает.
Галина слушала. И молчала. Никому ничего не объясняла.
Через месяц Павел заметил — мать что-то продаёт. Сначала — швейную машинку. Потом — отрез ткани, который берегла на Катино платье. Потом — что-то ещё. По мелочи. Он не спрашивал.
А потом она сказала:
— Корову продаю.
— Что? — Павел встал. — Ты с ума сошла? Мы без молока как?
— Проживём. Ему лекарства нужны. И в больницу. В райцентр. Там врач хороший. Говорят, после инсульта восстанавливает. Но дорого. Очень дорого.
— Мама, — сказал Павел. — Это он. Ты понимаешь? Это он нас бросил. Он нас нищими оставил. Он десять лет о нас не вспоминал. А теперь ты из-за него последнюю корову продаёшь?
— Понимаю, — сказала она. — Всё понимаю. И про корову. И про вас. И про него. И знаешь что? Если бы он был чужой — я бы тоже помогла. Потому что нельзя так. Нельзя человека на земле бросать. Как собаку. А он — не чужой. Хоть и предатель. Хоть и плохой. А всё равно — отец. Твой отец.
Павел молчал. Потом вышел. Хлопнул дверью. И три дня с ней не разговаривал. Но на четвёртый — пришёл. Сел. И сказал:
— Я сам отвезу. В райцентр. Там у меня знакомый есть. С машиной. Договорюсь.
И отвёз.
Лечение было долгим. Тяжёлым. Дорогим.
Галина продала всё, что можно было продать. Корову. Курей. Отрез ткани. Серьги — материнское наследство. Всё ушло. Всё до копейки.
Но она не жалела. Ни разу. Ни на минуту.
Он начал поправляться. Медленно. Понемногу. Сначала — пальцы на руке зашевелились. Потом — смог сам ложку держать. Потом — сел. Потом — встал. Потом — сделал первый шаг.
И когда он сделал этот первый шаг — от кровати до стола, держась за Галинину руку, — он заплакал.
— Галя… Зачем ты так со мной? После всего?
Она посмотрела на него. Долго. Спокойно.
— А как надо?
— Выгнать. Бросить. Как я тебя.
— Я не ты, — сказала она. — Я по-другому умею.
— Ты простила меня?
— Нет. Простить — не простила. Прощение — это когда обида уходит. А у меня — не ушла. Не могу. Но помогаю. Потому что ты — человек. И я — человек. И больше тут нечего объяснять.
Прошёл ещё год.
Он встал окончательно. Ходил с палочкой. Говорил медленно, но внятно. Рука работала плохо, но работала. Он стал помогать по дому. Что мог. Дрова наколоть — не колол, но складывал. Воды принести — не носил, но кружку подавал. В огород — и то выходил. Сидел на лавке и чистил картошку.
Дети привыкли. Не сразу. Трудно. Но привыкли.
Павел первым стал с ним разговаривать. Сначала — сквозь зубы. Потом — спокойнее. Однажды пришёл с работы и сказал:
— Батя, там у нас на пилораме доски хорошие остались. Может, тебе на столярку? Ты же раньше руками работал. Вон, руки-то уже слушаются.
И тот заплакал. Снова.
Потому что впервые за десять лет сын назвал его батей.
Однажды вечером, когда стемнело, они сидели вдвоём. Галина штопала носки. Он смотрел в окно.
— Галя, — сказал он тихо. — Я тебе всю жизнь поломал.
— Не всю, — ответила она. — Дети есть. Дети выросли. Хорошие. Работящие. Не в тебя. В меня.
Он криво улыбнулся.
— Ты мне скажи… зачем ты это всё? Корова, деньги, больница… Ведь могла бросить. Никто бы слова не сказал. Даже дети.
Она отложила носок. Посмотрела на него.
— Знаешь, когда я на ферме работала, у нас корова одна была. Старая. Молока мало давала. Её хотели на бойню списать. А я не дала. Вы́ходила. Сама. Траву ей лучшую носила. И она ещё три года жила. И молоко давала. И телят приносила. Вот так же и ты. Старый. Больной. Никому не нужный. Кроме меня. А я бросать не умею. Я — выхаживать умею. Такая вот дура.
Он ничего не сказал. Только взял её руку. И прижал к щеке. И так сидел. Долго. Молча.
А она не отдёрнула руку. Не оттолкнула. Просто сидела рядом. И смотрела в темноту. И думала о чём-то своём. О детях. О жизни. О том, что завтра надо вставать рано. Дел много. Огород. Дом. Он.
И ещё о том, что жизнь — она странная штука. Иногда кажется — несправедливая. А иногда — всё в ней правильно. Всё по местам. Как и должно быть.
