— Объясни мне, что это такое? — Аглая приподняла рукав кончиками пальцев, словно боялась испачкаться.

— Немного разошёлся, — ответил Тихон. Стоя на пороге прихожей, он теребил пуговицу рубашки. — Видимо, не очень крепко прошили.

— На добротной вещи швы сами собой не расползаются. Посмотри: здесь рукав оторван, и подкладка вместе с ним.

— Ты только приехала, Аглая. Может, сперва чай поставим?

— А ярлык где?

— Какой ещё ярлык?

— Заводской. Белый. У горловины был. Я специально его оставила.

Тихон отвернулся к вешалке и стал смотреть на неё с таким интересом, будто прежде никогда не видел.

— Лиане мешал. Говорит, шею царапает. Она его и отрезала.

— Лиане, значит, мешал.

Аглая развернула шубу к окну. Внизу расплылось тёмное пятно с рыжевато-красной каймой. Ворс слипся, собрался в некрасивые жёсткие пряди. От меха тянуло кислым ягодным соусом. Этот запах почему-то оказался обиднее самого разрыва.

Три часа она возвращалась домой. Сначала добрые люди довезли из деревни до районного центра, затем был автобус, а от остановки пришлось идти пешком, неся тяжёлую сумку. Внутри позвякивали банки с соленьями, которыми снабдила тётя Валя. И всю дорогу Аглая вспоминала: дома, в шкафу, в хорошем чехле висит её новая шуба. Ждёт зимы. От одной этой мысли становилось уютнее, как от воспоминания о горячем чае посреди холодной улицы.

С кухни позвали знакомым почти за тридцать лет голосом:

— Аглашенька, приехала? А мы тут с пирогом! Капустный, ещё остыть не успел. Иди скорее!

Аглая бережно перекинула шубу через локоть и направилась на кухню.

Там, за её столом, уже расположились Зоя Максимовна и Лиана. Свекровь с золовкой пили из чашек праздничного сервиза. Под сахарницей лежала льняная салфетка, которую Аглая обычно доставала по особым случаям. Невысокая, полная Зоя Максимовна в кофточке с пуговицами-цветочками распоряжалась чайником с привычной уверенностью хозяйки. Лиана, тонкая, рослая, с туго убранными волосами, пододвигала к себе очередную порцию пирога.

— Добрый вечер, — произнесла Аглая.

— И тебе, милая. Садись, небось, намучилась в дороге. Как там Валентина?

На мех в руках невестки свекровь смотреть не стала.

— У тёти всё хорошо. А вот это как понимать, Зоя Максимовна?

— Из-за шубы, что ли? Господи, только не устраивай. Ничего страшного не произошло. Вещи ведь покупают, чтобы пользоваться.

— Я в ней ещё даже на улицу не выходила.

— Зато теперь проверенная, — хмыкнула Лиана.

Встретившись с Аглаиным взглядом, она тут же перестала улыбаться.

— Случайность вышла. Там тесно за столом было, кто-то меня задел, соус опрокинулся. Я сразу салфеткой вытерла. А рукав за стул зацепился, когда поднималась. Ну бывает же.

— Зато сколько ей комплиментов сделали! — оживилась Зоя Максимовна. — Раиса Петровна, её руководительница, сама подошла. У неё юбилей, шестьдесят лет, весь коллектив в ресторан пригласила, в «Золотой колос». Взяла Лианочку за руку, мех потрогала, начала расспрашивать, где купила. А наша сказала: в «Снежане», удачно подвернулась. Так начальница прямо сказала: «Умеешь ты выбирать, Лиана». Приятно ведь.

— Значит, сама приобрела, — негромко проговорила Аглая.

— А что ей отвечать было? — удивилась свекровь. — Что у жены брата одолжила? Неловко же перед людьми.

— Ворс густой, — вмешался Тихон, по-прежнему не входя на кухню. — Тёмными нитками прихватим, и никто не разглядит.

На несколько секунд все замолчали. Из дальней комнаты донёсся размеренный ход часов.

Аглая аккуратно положила шубу на свободный стул, взяла стакан, налила воды. Выпила не садясь, маленькими глотками.

— Тёмными нитками, говоришь?

Тихон с облегчением кивнул.

— Конечно. Есть на Первомайской одна швея, знакомые советовали. Всё сделает.

— Ладно. Я пойду отдохну. Дорога вымотала.

Зоя Максимовна быстро посмотрела на дочь и едва заметно кивнула. Всё, мол, обошлось. Немного подуется, потом забудет. Именно так она всегда и представляла себе Аглаю.

Но сон не приходил.

Муж рядом давно дышал ровно и тяжело, а Аглая лежала с открытыми глазами. На потолке светлела полоса от уличного фонаря. Она смотрела на неё и восстанавливала в памяти всё, с самого начала.

Первую пару тысяч она убрала в конверт шесть лет назад. Спрятала среди швейных принадлежностей, под катушками и запасными пуговицами. Тихон в этой коробке никогда ничего не искал.

На хлебозаводе Аглая была главным бухгалтером. Зарплата позволяла жить без нужды, но и разбрасываться деньгами не давала. Каждый месяц она отделяла небольшую сумму. Позднее взяла ещё две торговые точки: по вечерам готовила им отчётность, сводила цифры, проверяла документы.

Тихон в это время смотрел передачи о снастях, лодках и рыбалке.

Все премии отправлялись в тот же конверт. От новой верхней одежды Аглая отказалась. Продолжала носить старое пальто, которому перевалило за двенадцать лет; воротник уже блестел, ткань на сгибах истончилась.

Она не вздыхала при муже и не жаловалась знакомым. Ей просто хотелось хотя бы раз купить себе то, о чём мечтала давно. Красивую, дорогую вещь. Свою.

Три недели назад они с соседкой Ниной Фёдоровной зашли в «Снежану».

Шуба висела чуть в стороне: глубокого коричневого цвета, длиной до колен, с мягким широким воротником. Аглая примерила её и вдруг узнала в зеркале себя прежнюю — ту, которая ещё не привыкла сутулиться и уступать.

На ценнике стояло двести восемьдесят тысяч.

Дома у неё было двести сорок.

В тот вечер она подошла к Тихону без намёков и долгих вступлений.

— Одолжишь сорок тысяч? До покупки немного не хватает. С подработки верну, к ноябрю рассчитаюсь.

Он даже не повернул головы от телевизора.

— На личные прихоти сама находи.

— Я не вчера придумала. Шесть лет откладываю.

— Ну так ещё отложи. У меня деньги на лодочный мотор. Я к своей цели иду. А меха — удовольствие необязательное.

Аглая спорить не стала.

Следующие две недели заканчивала чужие отчёты далеко за полночь. Добрала недостающую сумму и принесла покупку домой в огромном пакете. Показывать мужу не собиралась, но он сам поинтересовался, что это.

Посмотрел, пожал плечами:

— Ничего, красивая.

И снова занял место перед экраном.

Она помнила, как осторожно расправила шубу на плечиках, застегнула чехол, закрыла шкаф. Даже повернула ключ: слишком хорошо знала привычку этой семьи пользоваться всем, что попадается под руку.

Но ключ остался в дверце.

Ей и в голову не пришло, что в собственной квартире придётся прятать от домашних ключи.

Утром Аглая поднялась затемно.

Заварила крепкий чай, взяла чистый лист и начала записывать вещи, которых не находила на привычных местах.

Миксер. Большой клетчатый плед. Хороший чай — две упаковки. Несколько банок, исчезнувших ещё летом. Четыре блюдца с золотым ободком из бабушкиного сервиза.

Она не сделала внезапного открытия. Просто впервые перестала отмахиваться от давно известного.

Свекровь годами заходила днём, когда Аглая работала. Обычно объясняла визит необходимостью полить цветы. А после таких посещений дома чего-нибудь недоставало.

Миксер понадобился, потому что собственный сломался. Плед взяла для приехавших гостей. Чай — попробовать, банки — на время.

Аглая молчала. Не хотелось выглядеть мелочной. Всё-таки мать мужа. Из-за пары блюдец семейную ссору не затевают.

Только таких пар за годы набралось слишком много.

— Что с утра вскочила? — Тихон появился на кухне в майке, потирая бок.

— Дел хватает.

Он помялся у стола.

— Ты вчера спокойно отнеслась. Я, честно говоря, ожидал скандала. Мать и так переживала.

Аглая осторожно опустила чашку на блюдце.

— Переживала мать.

— Ну да. Она же для Лианы старалась. Не в старом же пальтишке ей на такой юбилей идти. Ресторан, руководство, все нарядные. Мама чуть не расплакалась. Тебе звонить бесполезно, у тётки телефон через раз ловит. Как мне было поступить?

— Сначала получить моё разрешение.

— Да ты бы всё равно отказала!

— Значит, мой ответ тебе заранее был известен.

— Чужим бы я не дал. Но это свои люди.

— Пусть свои. От этого шуба твоей стала?

Тихон нахмурился.

— Мы вообще-то семья. У нас общее хозяйство.

— А когда я просила недостающие сорок тысяч, общее хозяйство куда делось?

Он хотел что-то сказать, передумал, отломил кусок хлеба и вышел.

Аглая закончила чай. Из дома отправилась раньше обычного: нужно было до работы попасть на Первомайскую.

В мастерской «Игла и нить» ещё было пусто. Пахло нагретым утюгом, тканью и паром. Галина Игнатьевна, пожилая мастерица с очками на цепочке, разложила шубу на рабочем столе, придвинула лампу.

Долго рассматривала повреждённое место, осторожно раздвигая мех.

— Кто же так неудачно поносил? — спросила наконец.

— Родня. На один вечер понадобилась.

Галина Игнатьевна покачала головой.

— Хорошо, что сами иголкой не полезли. Здесь не просто нитка лопнула. Рукав из проймы выдернули, подкладку разорвали, шкурки тоже пострадали. Видите вот здесь? Придётся вставку делать, а мех точно в тон подобрать очень трудно. Ярлык срезан. И ещё пятно серьёзное. Жир вместе с кислым соусом глубоко проник. Вывести попробуем, но прежнего вида на этом участке уже не обещаю.

— Во сколько обойдётся?

— Около сорока тысяч. И надо понимать: после ремонта она новой не станет.

Аглая смотрела на распластанную вещь.

— Пользоваться ею потом можно будет?

— Конечно. Только вы покупали новую шубу для себя, а получите восстановленную после чужой носки. Разница есть.

Разницу Аглая чувствовала слишком хорошо.

— Вы можете всё это изложить письменно? Повреждения, стоимость ремонта, насколько вещь потеряла в цене. На вашем бланке, с печатью.

Мастерица подняла глаза.

— Для чего вам заключение?

— Пусть будет.

Галина Игнатьевна несколько секунд внимательно смотрела на неё. Потом без дальнейших вопросов достала бумагу.

После работы Аглая направилась на Заводскую.

До свекровиного дома было четверть часа ходьбы. По дороге она миновала детские качели и булочную, где Зоя Максимовна раньше любила брать сдобу со сметаной.

Свекровь занимала двухкомнатную квартиру на третьем этаже. Вместе с ней жила Лиана. После развода та больше замуж не вышла и к сорока шести годам окончательно устроилась возле матери. Родственникам это объясняли коротко: «За мамой присматривает».

Открыла Зоя Максимовна. Домашний халат, полотенце на плече, запах лука со сковородки.

— Аглашенька? Заходи, котлеты как раз готовы.

— Спасибо, я по делу. Мне нужны ключи от моей квартиры.

Полотенце замерло в свекровиных руках.

— Какие ещё ключи?

— Ваша запасная связка. С красным брелоком. Сделали три года назад, когда Тихон свои потерял.

— Ты что же, матери теперь не доверяешь? — голос Зои Максимовны сразу стал тоньше.

Из комнаты выглянула Лиана. В пальцах у неё была зажата вилка.

— Что случилось?

— У меня ключи забирают! Словно я чужая! Словно ворую!

— Квартира принадлежит мне, — ответила Аглая. — Бабушка оставила её ещё до нашей свадьбы. Тихон здесь зарегистрирован и живёт, выгонять его никто не собирается. Но заходить в моё отсутствие больше не нужно. Вам обеим.

Зоя Максимовна повернулась к дочери.

— Ты только послушай! После всего, что я для них делала! И цветы спасала, и окна у них мыли!

— Лиана один раз помогла с окнами, три года прошло. Цветы после вашего полива пришлось выбросить. Дайте ключи, пожалуйста.

Аглая выставила раскрытую ладонь.

Лиана вышла в прихожую.

— Начиталась, видно, всякой модной ерунды. Теперь личные границы устанавливаешь? Нас уже и в гости не пустят?

— В гости приходить можно. Моими вещами распоряжаться нельзя.

Все трое замолчали.

Свекровь разглядывала невестку так, словно за одну ночь та стала незнакомой женщиной. Затем резко развернулась, ушла в комнату. Загремели ящики. Вернувшись, она швырнула связку в протянутую руку.

— Забирай. Рада теперь?

Аглая стиснула ключи. Металл скользнул по влажной ладони.

— Благодарю. И верните, пожалуйста, миксер с пледом. Заодно четыре блюдца.

— Какие ещё?

— От бабушкиного сервиза. Золотая полоска по краю.

— Не брала я никаких блюдец!

— Тогда поищем у меня вместе. Когда приглашу вас в гости.

За закрывшейся дверью ещё слышались возмущённые голоса. Зоя Максимовна жаловалась, что невестка всегда казалась такой тихой. Лиана сердито говорила что-то о тоне, которым с ними разговаривали.

На лестнице было сыро и пахло кошачьим кормом. Аглая крепко держалась за перила. Ноги немного подкашивались, но она продолжала спускаться.

Тихон домой ещё не пришёл. После смены он часто задерживался со слесарями, что-то мастерил, обсуждал.

Аглая сняла пальто, поставила греться воду. Потом принесла табурет, поднялась к антресоли и достала запылённую обувную коробку.

Среди рыболовных принадлежностей, под катушками и свёрнутой леской, лежал белый конверт, стянутый резинкой.

Тихон пользовался этим тайником лет восемь и был уверен, что жена о нём не догадывается.

Она знала давно.

Не трогала лишь потому, что считала эти деньги его личными.

Теперь сняла резинку и пересчитала содержимое. Сто пятьдесят тысяч. На тот самый лодочный мотор. На важную цель, в отличие от её прихоти.

Аглая переложила деньги в свою швейную шкатулку, под нитки, закрыла крышку и села ждать мужа.

Он вернулся после семи, тихонько напевая. Снял куртку, заглянул на кухню и сразу осёкся.

— Мама звонила. Ты у неё ключи потребовала?

— Да. Вернула свои.

— Ты зачем так поступаешь? Она же обиделась.

— А ты сегодня в обувную коробку заглядывал? Ту, что наверху стоит.

Тихон несколько секунд молчал.

Потом вышел. В комнате скрипнула табуретка, что-то стукнулось об пол. Назад он пришёл с пустой коробкой и побелевшим лицом.

— Деньги где?

— В сохранности. У меня.

— Ты украла? — голос у него неожиданно сорвался. — Это моё! Два года собирал!

— А я шесть. И ты без разрешения выдал мою покупку своей сестре, чтобы перед начальницей покрасоваться. Пустяком назвал. Ну вот и мотор пусть побудет пустяком. Пока полежит в другом месте.

— Сейчас же отдай!

— Отдам, когда разберёмся с остальным.

— С чем ещё разбираться?

— Подумай. Есть будешь?

Ужинать он отказался.

Постоял на пороге, ушёл и включил телевизор так громко, что голос ведущего разносился по всей квартире. Обещали дождь, похолодание, усиление ветра.

Аглая помыла посуду, собрала со стола крошки. Удивилась, что пальцы не дрожат. Внутри всё было натянуто до боли, а движения оставались точными и спокойными.

Следующие дни прошли почти без разговоров.

Тихон отвечал односложно, переселился на диван, утром уходил раньше. Ни свекровь, ни Лиана не звонили.

Аглая работала, проверяла ведомости хлебозавода, по вечерам занималась дополнительной отчётностью. Иногда останавливалась возле шкафа, открывала его и смотрела на чехол.

Шуба висела неподвижно. Аглая так и не успела надеть её ни разу.

В субботу, ровно в десять, раздался звонок.

На площадке стояли мать и дочь. Обе в нарядных платках. Зоя Максимовна держала коробку конфет, перевязанную ленточкой, и улыбалась с подчёркнутой ласковостью.

— Пришли помириться. Ну что мы, в самом деле, чужие? Впустишь?

— Тихон в гараж ушёл.

— Мы с тобой поговорить хотим, — сказала Лиана и шагнула через порог.

Аглая отошла в сторону. Ей было интересно, что они скажут дальше.

На кухне гостьи заняли привычные места. Свекровь положила конфеты посреди стола и поправила бант.

— Аглашенька, буду говорить прямо. Здоровье совсем подводит. Давление скачет, суставы болят, врач настойчиво рекомендует санаторий. Есть здесь недалеко «Сосновый бор», хорошее место. Мы с Лианой хотели вдвоём съездить. Ей тоже передышка нужна, работа все силы забирает.

Аглая ждала.

— Путёвки обойдутся в шестьдесят восемь тысяч. У меня пенсия, у неё зарплата небольшая, сама понимаешь. Тихону сказали, а он отвечает: сейчас денег нет. Вот и подумали о тебе. Ты женщина расчётливая, запас всегда держишь.

— Держала. Пока на шубу собирала.

— Но ты же её уже купила, — поспешила заметить Лиана.

— Да. А вы успели испортить. Минуту подождите.

Аглая принесла из комнаты папку. Вынула магазинный чек, заключение мастерской с печатью и листок с несколькими аккуратно записанными строками.

Разложила бумаги перед гостьями.

Свекровина улыбка начала исчезать.

— Это ещё зачем?

— Здесь сумма покупки. Двести восемьдесят тысяч. Здесь описание повреждений: снятый ярлык, разорванный рукав, испорченная подкладка, пятно на мехе. Мастер указала, что вещь утратила первоначальный вид. Восстановление стоит около сорока тысяч, но полностью исправить последствия не получится.

— Мы ремонт и не заказывали, — недовольно сказала Лиана.

— Я и не предлагаю вам его оплачивать. Вы заберёте шубу себе.

— В каком смысле?

— Купите у меня. За столько, сколько я заплатила. Двести восемьдесят тысяч рублей. После расчёта она ваша.

Зоя Максимовна резко отодвинула стул и поднялась, придерживаясь за столешницу.

— Да ты понимаешь, что говоришь? С матери мужа такую сумму требовать? Из-за какой-то одежды?

— Которую без моего согласия унесли и испортили.

Голос Аглаи остался ровным.

— За деньгами на отдых вы пришли ко мне с просьбой. Значит, всё-таки отличаете своё от чужого. Почему со шубой этой разницы не оказалось?

— Нам Тихон разрешил! Мы у тебя ничего не выпрашивали!

— Только разрешать ему было нечего. Вещь не его.

Лиана схватила мать за локоть.

— Пойдём отсюда. С ней разговаривать бесполезно.

— Подожди, Лиана. Есть ещё вопрос. Раиса Петровна до сих пор думает, что шубу ты сама себе приобрела?

Золовка медленно села обратно.

— Зачем ты приплетаешь Раису Петровну?

— Мы знакомы. На бухгалтерских курсах три года назад две недели рядом просидели. Телефонами обменялись.

Аглая открыла список контактов и положила мобильный экраном к Лиане.

— Вот её номер. Раиса Петровна Грачёва.

Лицо золовки побелело.

— Ты ведь этого не сделаешь.

— Мне нужна стоимость испорченной вещи. Если рассчитаемся, наш разговор здесь и закончится. Если нет — приду к вам в отдел и объясню, как было. Без крика, без выдумок. Что шубу купила я. Что в моё отсутствие её взяли, на юбилее выдали за свою, отрезали ярлык, порвали и испачкали. Документы покажу. Чек у меня есть.

— Мам… — едва слышно выдохнула Лиана.

Зоя Максимовна вдруг заговорила совсем другим голосом — тихим, уставшим.

— Аглая, остановись. Зачем семью перед посторонними позорить? Неужели деньги дороже людей?

— Я хочу, чтобы со мной считались.

— Да кто с тобой не считается?

— Вы уверены, что я всё проглочу. Это не уважение.

Свекровь опустилась на стул. Положила руки на колени и замолчала.

Лиана смотрела на рисунок клеёнки. По щеке у неё медленно скатилась слеза.

— Меня сейчас на должность заместителя рассматривают, — сказала она. — Раиса Петровна рекомендовала. Через месяц должны решить. Мне уже сорок шесть, мама. Когда ещё такое предложат?

— Об этом стоило вспомнить до того, как брать чужое, — ответила Аглая. — До пятницы время есть. Немедленно ничего не требую, но бесконечно ждать тоже не буду.

— Откуда у нас такая сумма? — спросила Зоя Максимовна. — Ты прекрасно знаешь, что столько нет.

— Каким способом найти, решайте сами. При необходимости люди занимают, оформляют кредит.

— В кредит… — свекровь произнесла это почти беззвучно. — На старости лет в долги.

— Не хотите — не оформляйте. Но тогда в понедельник я свяжусь с Раисой Петровной.

Аглая встала.

Зоя Максимовна поднялась следом, тяжело опираясь на спинку стула. В прихожей обернулась:

— Тихон об этом узнает.

— Разумеется. Можете рассказать.

За гостьями закрылась дверь.

Аглая снова пришла на кухню. Конфеты остались посреди стола. Красный бант лежал немного набок.

Она долго смотрела на коробку, затем убрала её повыше в шкаф. Открывать не стала.

С Тихоном разговор состоялся вечером.

Мать успела позвонить ему на работу, а потом ещё раз, уже когда он вернулся. Он ходил из комнаты в комнату, слушал, изредка вставлял короткие слова.

Закончив, остановился у стола.

— Это безумие. Ты понимаешь, что речь о моей матери?

— Понимаю.

— У неё сердце больное. Ты до чего её довести хочешь?

— Когда брали мою шубу и рассказывали, будто сами купили, о последствиях никто не беспокоился.

— Хватит уже повторять про шубу!

Он хлопнул ладонью по стулу и сам словно смутился этого звука.

— Да, виноваты. Да, повредили. Но заставлять кредит брать из-за вещи!

— А почему моя мечта у тебя называлась баловством, Тихон? А желание Лианы произвести впечатление в ресторане оказалось такой необходимостью, что ты отдал ей чужое?

Он не отвечал.

Потом сел, наклонился вперёд, положив руки на колени.

— Я не представлял, что всё так обернётся.

— Конечно. Когда мать просит, ты обычно не представляешь, чем это для меня закончится.

— А тебя теперь только вещи волнуют.

— Меня волнует, почему мои усилия ничего не стоят. Шесть лет собирала. Нескольких дней без меня хватило, чтобы всё испортить. Я хочу вернуть хотя бы потраченные деньги.

— Допустим, вернут, — глухо произнёс Тихон. — А дальше? Как нам после этого общаться?

Аглая посмотрела на него.

— Не могу сказать. Пока не знаю.

Три дня квартира жила в молчании.

Было слышно, как за стеной включают воду, как щёлкает холодильник, как по трубам проходит тихий гул. Тихон старался меньше бывать дома.

Однажды Аглая заметила, что он остановился перед кухонной полкой, где раньше стоял миксер. Посмотрел на пустое место и ушёл.

Миксер вернулся в четверг.

У входной двери кто-то оставил большой пакет. В нём лежали плед и прибор, а сбоку — четыре блюдца, завёрнутые в старую газету.

Ни записки, ни звонка.

Аглая сняла бумагу, провела пальцем по знакомому золотому ободку. Потом расставила всё туда, где эти вещи находились прежде.

В пятницу около семи позвонили.

На площадке была одна Лиана. Без нарядного платка, в расстёгнутой куртке. Она сжимала плотный конверт коричневого цвета.

— Мать внизу ждёт. В машине. Подниматься отказалась.

— Заходи.

— Я ненадолго.

Она протянула деньги.

Аглая приняла конверт, села на банкетку, вынула купюры и начала считать. Не спешила. Складывала ровными стопками по десять тысяч.

Лиана прислонилась к дверному косяку и следила за её пальцами.

— Заём на меня оформили, — вдруг сказала она. — Мама поручилась. За два дня одобрили. Теперь пять лет выплачивать. Каждый месяц по двадцать две тысячи. У мамы вся пенсия — двадцать шесть. Ты представляешь, как мы жить будем?

Аглая продолжила раскладывать купюры.

— Представляю.

— Она сегодня опять плакала. Говорит, тридцать лет к тебе с добром, а ты вот так. Я ей объясняю: мам, но мы же сами виноваты. Не хочет слушать.

Аглая пересчитала последнюю стопку.

— Двести восемьдесят. Верно.

Поднялась, открыла шкаф и вынула чехол.

Под светом прихожей мех казался потускневшим. Повреждённый рукав безвольно свисал. Аглая задержала на нём взгляд. Жаль было не только денег и труда. Она ведь толком не успела порадоваться тому, что наконец исполнила давнее желание.

— Держи.

Лиана не сразу протянула руки.

— И что мне с ней делать? Она же разорвана.

— Зашьёшь тёмными нитками. Ворс густой, никто не увидит.

Золовка взяла чехол. Пальцы у неё дрожали.

Уже перед уходом она остановилась.

— Подтверждение напишешь? Что деньги получила.

— Подготовила. Вот.

Аглая достала лист.

— Сумма, твоё имя, за что переданы деньги. Сегодняшняя дата и моя подпись. Второй экземпляр у меня останется.

— Для чего два?

— Чтобы впоследствии никто не вспоминал этот расчёт по-разному.

Лиана пробежала глазами строки, сложила лист и убрала в карман.

— Я начальнице ничего рассказывать не стану. Вообще эту историю поднимать не буду.

— Тогда и мне незачем, — ответила Аглая.

Дверь закрылась.

Через некоторое время снизу донёсся хлопок автомобильной дверцы, потом шум двигателя. Машина уехала.

Аглая снова опустилась на банкетку. Конверт положила на колени и посидела в тишине.

Затем нашла телефон Нины Фёдоровны.

— Нина, на завтра планы есть? Съездим со мной в «Снежану»?

Продавщица Оксана узнала покупательницу сразу.

— Вы недавно у нас были! Что-нибудь случилось с покупкой?

Молодая женщина с длинными острыми ногтями обеспокоенно посмотрела на Аглаю.

— Мне нужна ещё одна такая же, — ответила та.

— Совсем такой уже нет. И поставка теперь дороже. Могу показать похожую, оттенок чуть темнее. Двести девяносто пять тысяч.

— Покажите, пожалуйста.

Нина Фёдоровна устроилась на небольшом пуфе, прижала к коленям сумку.

Аглая подошла к зеркалу.

Новая шуба мягко легла на плечи. Подкладка негромко прошелестела, воротник обрамил лицо. Женщина в отражении снова выпрямилась. Только теперь в её взгляде было меньше неуверенности.

— Очень тебе хорошо, — тихо сказала соседка.

Аглая повернулась боком, посмотрела ещё раз.

— Оформляйте. Только ярлык оставьте. Сама решу, когда снять.

Недостающие пятнадцать тысяч она добавила из своих денег без всякой досады.

Дома расправила обновку на хороших плечиках. В шкаф повесила без чехла, чтобы мех не приминался. Заводскую бирку трогать не стала.

Настоящий холод пришёл в середине ноября.

За один день улицы покрылись мокрым снегом, поднялся пронизывающий ветер. В первое снежное воскресенье Аглая достала новую шубу и отправилась на рынок. За самыми обычными покупками: картошкой и капустой.

Несколько человек обернулись ей вслед.

Возле фруктового киоска незнакомая женщина даже спросила, где продают такие красивые вещи. Аглая назвала магазин, улыбнулась и пошла дальше.

Ей было непривычно приятно. Тепло, немного неловко от внимания, но прятать эту радость уже не хотелось. Плечи расправлялись сами.

На обратном пути она заметила Зою Максимовну.

Свекровь ждала автобус в старой цигейковой шубке. Серый шарф был натянут почти до носа. За последние недели она заметно сдала: спина согнулась, лицо стало тяжелее, возле рта залегли новые складки.

Стояла одна.

Аглая сбавила шаг, потом остановилась у противоположного края улицы.

Зоя Максимовна подняла глаза. Увидела невестку, скользнула взглядом по новой шубе и сразу повернулась к табличке с расписанием.

Подошёл автобус. Свекровь с трудом поднялась по ступенькам, двери сомкнулись.

Аглая ещё немного постояла на месте.

Потом взяла сумку поудобнее и пошла домой.

Лиана не появлялась.

От Тихона Аглая узнала, что он однажды встретил сестру у матери. Та похудела, выглядела уставшей. На работе, по её словам, всё было спокойно. Только заместителем назначили другую сотрудницу: у Раисы Петровны изменились планы, начались какие-то перестановки.

С историей шубы это не связывали.

Аглая выслушала и кивнула. Подробностей не спрашивала.

Деньги на лодочный мотор по-прежнему лежали в её шкатулке.

Тихон больше месяца о них не напоминал. Правда, иногда задерживался у двери комнаты и поглядывал туда, где стояли швейные принадлежности.

Аглая это замечала, но первой разговор не начинала.

В декабре, незадолго до дня рождения Зои Максимовны, муж вернулся раньше обычного.

Разделся, вымыл руки и остановился на кухне, прежде чем сесть за стол.

— Мать приглашает одиннадцатого. Семьдесят девять ей будет.

— Помню.

— Лиана тоже придёт. Просили сказать, что яблочный пирог испекут. Который ты любишь.

Аглая продолжала помешивать суп.

— Откуда им известно, какой я люблю?