— Мы за клубникой. Пять килограммов, оплачено, — сказала женщина за калиткой и показала Любе две пустые корзины.
Люба стояла босиком в старых резиновых шлёпанцах. В одной руке держала кружку с чаем, другой придерживала щеколду. До восьми утра оставалось десять минут. Она только собиралась сесть под яблоней, пока солнце не добралось до маленького садового столика.
— Вы адресом ошиблись.
Женщина посмотрела на номер на воротах, потом в телефон.
— Нет. Участок сорок второй. Любовь Николаевна?
— Да.
— Значит, правильно. Дмитрий сказал, вы будете дома. Я Оксана. Мне пять килограммов отборной, не мелкой. Для детей.
Люба поставила кружку на столбик забора. Чай плеснулся через край, тёмная капля поползла по белой краске.
— Какой Дмитрий?
— Вот переписка.
Женщина протянула телефон. На экране была фотография Любиных грядок. Люба узнала их сразу: крайняя доска чуть покосилась, рядом лежал зелёный шланг, а на заднем плане виднелась её старая синяя лейка. Под фотографией было написано: «Своя семейная ягода. Собираем утром перед выдачей. Без пересорта. Заказы на субботу».
Ниже — сообщение от Димы: «Да, мама с тётей занимаются. Всё проверенное. Можно переводом, заберёте с участка».
Люба читала, и чай на столбике остывал.
Дима был сыном её золовки Ларисы. Ему исполнилось двадцать восемь, он подрабатывал доставкой, иногда что-то продавал через интернет и каждую весну придумывал новый способ «нормально раскрутиться». Люба относилась к этому снисходительно. Молодой, ищет себя. Её собственный сын в его годы тоже менял занятия, пока не нашёл подходящее. Но продавать её клубнику Дима до сих пор не пробовал.
— Подождите, пожалуйста, — сказала Люба. — Я сейчас позвоню.
— Мне бы побыстрее. Я потом детей забираю.
— Понимаю. Но я ничего не продавала и о вашем заказе не знала.
Женщина нахмурилась.
— Как не знали? Я две тысячи перевела. Он сказал, вы всё приготовите.
Люба посмотрела на две пустые корзины. В домике за её спиной спал Степан. На веранде в тазу лежала вчерашняя ягода — чуть больше двух килограммов, которую она вечером не успела перебрать. Часть мягкая, часть мелкая, часть вполне хорошая. «Пять килограммов отборной» не лежали нигде.
— Я сейчас разберусь, — повторила она. — Хотите, присядьте в тени. Воды принести?
Оксана вздохнула, но вошла. Поставила корзины на дорожку и села на край скамейки, не снимая сумку с плеча.
Дима не ответил. Лариса взяла трубку после третьего гудка.
— Любаш, привет. Уже начали?
Люба медленно повернулась к дому.
— Что начали?
— Ну, ягоду отдавать. Димка говорил, сегодня люди поедут.
— Лариса, какие люди?
На том конце стало тихо.
— Он тебе не сказал?
— Нет.
— Вот балбес. Я же велела объяснить нормально.
Люба крепче сжала телефон.
— Что именно он должен был объяснить?
— Мы решили излишки ваши пристроить. Ты каждый год раздаёшь, потом жалуешься, что сил нет. А так хоть деньги будут. Димка объявления сделал, я своим девочкам на работе отправила. Хорошая же идея.
Люба посмотрела на Оксану, которая сидела с телефоном и явно старалась не слушать чужой разговор.
— Приедь сюда, пожалуйста. Сейчас.
— Я только голову помыла.
— У меня покупательница у калитки. С оплаченным заказом, которого нет. Приедь и объясни ей хорошую идею.
Лариса тяжело вздохнула.
— Не сердись. Уже собираюсь. Стёпа-то знает, он же с Димкой говорил.
Вот теперь Люба повернулась к дому совсем. В окне спальни шевельнулась занавеска. Степан, видимо, проснулся от голоса и пытался понять, почему жена с утра стоит у ворот с телефоном.
Она вошла в домик, поставила телефон на стол и сказала:
— Вставай. Мы, оказывается, открыли семейное хозяйство.
Муж сел на кровати, ещё сонный, с отпечатком подушки на щеке.
— Что?
— Твоему племяннику люди заплатили за нашу клубнику. Первая уже приехала.
Степан потёр лицо.
— Я ему говорил, что можно что-нибудь продать. Чего добру пропадать.
— Что именно можно продать?
— Ну ягоду. У тебя же полно.
Люба посмотрела на него. Шестьдесят три года человеку. Половину жизни рядом с этими грядками. Каждую весну видит, как она чистит кусты, каждый июль — как встаёт раньше жары. И всё равно: у тебя полно. Будто клубника в начале лета приходит готовая в ящиках и потом только мешает проходить.
— На кустах полно листьев, Стёпа. Ягоду ещё собрать надо. И созреть ей надо. Ты сколько пообещал?
— Нисколько. Я сказал: если найдёшь кому, лишнее забирай. Ты же сама всегда говоришь, бери, берите, всем хватит.
— Бери себе на еду и продай неизвестным людям сорок ведер — это разные вещи.
— Какие сорок? Не придумывай.
— Я пока не знаю сколько. И это самое интересное.
Она вышла на веранду, умылась холодной водой из умывальника, переоделась в рабочую блузку. Чай под яблоней закончился, не начавшись.
Дима перезвонил, когда она вернулась к калитке.
— Тёть Люб, извини, телефон был на зарядке. Там кто-то приехал?
— Оксана. Пять килограммов. Ты взял с неё деньги?
— Да. А что, нет пяти? Я думал, ты вчера соберёшь.
— С чего ты думал, если я не знала?
Он замолчал.
— Мама же должна была сказать.
Люба закрыла глаза.
— Мама говорит, должен был сказать ты. Дядя Стёпа вообще разрешил «лишнее». Кто-нибудь из вас разговаривал со мной?
— Я хотел вчера приехать, но заказ задержался, потом уже поздно было. Не стал звонить.
— Зато покупательнице утром приехать было не поздно.
— Тёть Люб, я сейчас. Двадцать минут.
Люба убрала телефон. Оксана поднялась со скамейки.
— Мне лучше деньги обратно. Я не хочу в ваши семейные дела лезть.
— Вы правильно говорите. Дима едет, он и вернёт. Я могу вам дать его номер, чтобы вы не ждали здесь.
— Номер у меня есть. Но я уже потратила бензин и время.
Люба кивнула. Оксана была права. Ей обещали готовую ягоду, она заплатила и приехала. Виноватой её не делало даже то, что у Любы испортилось утро.
— Простите, что так получилось. Я сама только узнала.
Женщина посмотрела на грядки за домом.
— Я верю. По вам видно.
Через полчаса у калитки стояла ещё одна машина. Из неё вышел пожилой мужчина с большим пластиковым ведром.
— Здравствуйте. Мне десять. На заморозку.
Люба даже не удивилась. Только взяла телефон и написала Диме: «Предупреди остальных прямо сейчас. Пусть не едут, пока ты не разберёшься».
Он ответил: «Уже рядом».
Лариса приехала первой. Волосы у неё были ещё влажные, на ногах городские босоножки. Она выскочила из машины с улыбкой, увидела двух покупателей и сразу стала говорить быстро, успокаивающе:
— Сейчас всё решим, не волнуйтесь. У нас просто небольшая накладка. Люба, покажи, что уже собрано.
Люба не двинулась.
— Накладка в том, что я об этом ничего не знала.
— Ну я же сказала, Димка недоговорил. Сейчас соберём. Я помогу.
Лариса направилась к грядкам. Через минуту вернулась.
— А чего она такая разная? Тут красная, тут зелёная.
Оксана неожиданно тихо фыркнула. Тут же прикрыла рот ладонью.
Люба посмотрела на золовку.
— Потому что это клубника, Лариса. Она не по расписанию созревает.
Дима приехал на маленькой машине, в багажнике которой лежала стопка новых прозрачных контейнеров. Выгрузил их, поставил у веранды и только потом заметил выражение Любиного лица.
— Я упаковку привёз. Чтобы красиво.
— Сначала деньги людям верни, — сказала она.
Племянник растерялся.
— Прямо сейчас?
— Они не хотят ждать. Это их право.
Дима посмотрел на мать. Лариса отвела глаза, потом заговорила с Оксаной, предлагая приехать вечером. Та покачала головой.
— Я сказала, мне возврат. Я не могу второй раз ехать.
Пожилой мужчина тоже нахмурился.
— Мне десять килограммов к обеду обещали. Если нет, так и скажите. Я в другое место поеду.
Дима достал телефон. Несколько секунд смотрел на экран, потом отошёл к машине, поманив за собой мать. Люба не пошла. Уже по этому движению было понятно: деньги оказались ещё одной вещью, о которой с ней не разговаривали.
Степан вынес из дома старые весы и поставил на стол.
— Может, хоть собранное отдадим? Чего люди зря приехали.
Люба повернулась к нему.
— Вчерашнее я собирала для нас и для Валентины. Она мне смородину дала. Часть мягкая, часть на варенье. Ты хочешь сейчас назвать это отборной ягодой и продать?
— Я не знал, что он там написал.
— Вот и я не знала.
У машины Дима говорил всё быстрее, Лариса всё тише. Потом она достала свой телефон, сделала два перевода и подошла к покупателям.
— Проверьте, пожалуйста. Должно прийти.
Оксана посмотрела на экран, кивнула, взяла корзины.
— Спасибо. Надеюсь, остальные не приедут.
Люба проводила её до калитки. Мужчина с ведром уехал следом. Когда машины скрылись за поворотом, она закрыла щеколду, повернулась к родне и спросила:
— Теперь рассказывайте. Всё. Сколько продали, сколько взяли и куда дели деньги.
Дима посмотрел на новые контейнеры, будто надеялся найти в них более удачное начало разговора.
— Я морозильный ларь заказал, — сказал он. — Для хозяйства. Нам же всё равно нужен.
Люба молча сняла с головы косынку. Потом снова надела. Солнце уже вышло из-за яблони, и тень со стола исчезла окончательно.
— Кому нам? — спросила Люба.
Дима переступил с ноги на ногу.
— Ну всем. Вам. Маме. Ягоду замораживать, потом продавать. Ты сама говорила, что морозилка маленькая.
— Для моих домашних пакетов маленькая. Я не говорила, что хочу вторую работу с морозильным ларём.
Лариса опустилась на скамейку.
— Люб, он хотел как лучше. Сначала вложиться, потом деньги пойдут. Нельзя же вечно только раздавать.
Люба посмотрела на неё, потом на мужа.
— Вы уже решили, что я буду делать зимой?
— Никто не решал, — сказал Степан. — Давай сначала послушаем.
— Я слушаю. С самого утра.
Дима достал из машины блокнот. В блокноте были записаны имена, количества, суммы. Всё аккуратно, с галочками. Люба удивилась: в собственной учёбе племянник никогда не отличался любовью к порядку, зато её будущая работа оказалась расписана красиво.
Шесть заказов на ягоду. Всего сорок восемь килограммов. Ещё четыре — на варенье, по шесть полулитровых банок каждому. Варенье обещано к следующим выходным. Ягода — сегодня.
— Сорок восемь? — переспросила Люба.
Дима кивнул.
— Это же не так много. У тебя сколько грядок? Десять?
— Ты сам хоть одну до конца собирал?
— Я в детстве собирал.
Лариса махнула рукой.
— Ну хватит его экзаменовать. Ошибся с количеством. Сейчас разберёмся.
Люба повернула блокнот к ней.
— Двадцать четыре банки варенья кто будет варить?
— Я помогу.
— Когда?
— На неделе после работы приеду. Или в пятницу.
— Банки мыть, ягоду чистить, сахар покупать, плиту занимать, раскладывать, убирать — это всё в пятницу после твоей работы? А моя неделя уже ничего не значит?
Лариса нахмурилась.
— Ты же всё равно варишь.
Эта фраза была сказана так буднично, что Люба не сразу нашла ответ. Всё равно. Она всё равно приезжала на дачу, всё равно поливала, всё равно собирала. Значит, между двумя банками и двадцатью четырьмя не было существенной разницы. Между гостинцем родственникам и обязательством перед чужими людьми тоже.
— Я варю столько, сколько хочу, — сказала она наконец. — И когда могу. Иногда вообще замораживаю и не варю. Вы продали не ягоду. Вы продали мои дни, даже не узнав, свободны ли они.
Степан почесал затылок.
— Ну дни громко сказано. За выходные бы управились.
Люба посмотрела на него.
— Завтра в четыре у Маши концерт. Я обещала Егору приехать. Ты со мной собирался.
Муж замер.
— Помню.
— Хорошо. Значит, до двух мы должны быть свободны. И сегодня после обеда я собиралась спать. Потому что вчера весь день здесь работала.
Лариса посмотрела на грядки, потом на контейнеры.
— А людям что теперь говорить?
— Правду. Что заказ приняли без согласования с человеком, у которого растёт ягода. И выполнить в таком объёме не можете.
Дима опустил глаза в блокнот.
— Они решат, что я обманщик.
Люба молчала. Ей не хотелось называть племянника плохим человеком. Но разницу между обманом по злому умыслу и обманом от чрезмерной уверенности покупательница с пустыми корзинами не обязана была изучать.
— Ты взял деньги, не проверив, что можешь отдать товар, — сказала она. — Теперь тебе нужно это исправить. Не мне объяснять людям, почему у меня зелёная ягода.
Лариса достала телефон.
— Сколько всего?
— Двадцать шесть четыреста, — ответил Дима. — Ларь тридцать две стоил. Я свои пять шестьсот добавил.
Степан присвистнул.
— Недешёвый.
— Зато хороший. Вместительный. Я отзывы смотрел.
Люба почти рассмеялась. Отзывы о ларе Дима посмотрел. На грядки внимательно не посмотрел. С ней не поговорил. Зато будущая замороженная клубника уже получила надёжное место хранения.
— Он приехал? — спросила она.
— В понедельник доставка.
— Звони и отменяй, если магазин согласится. Но деньги покупателям нужно вернуть раньше, чем вам вернут за покупку. Они не давали тебе взаймы на оборудование.
Лариса тяжело вздохнула.
— У меня есть. На поездку откладывала. Сегодня переведу кому нужно, потом Дима вернёт.
— Мам, я верну.
— Вернёшь, — сказала она уже без прежней мягкости. — Сейчас звони остальным.
Дима сел у машины и начал звонить. Люба отошла к грядкам. Ей нужно было посмотреть, сколько ягоды действительно созрело. Не ради его обещаний, а потому, что день шёл, солнце поднималось, и клубника не могла ждать окончания семейного собрания.
Степан пошёл за ней с тазиком.
— Я помогу.
— Поможешь. Только не собирай всё красное подряд. Смотри снизу, чтобы не было мягкого.
— Знаю я.
Через пять минут она нашла у него в тазике несколько ягод с белыми боками и одну размятую.
— Стёпа.
— Не заметил.
— Вот поэтому сначала посмотри, потом отрывай.
Он молча вынул лишнее. Люба не стала продолжать. Муж работал на даче много: чинил забор, таскал тяжёлое, косил, следил за водой. Не был человеком, который весь день лежит, пока жена копается в земле. Но к ягоде относился как к последней лёгкой части общего труда. Теперь ему предстояло увидеть, сколько в этой лёгкости наклонов, проверок и мелких решений.
Лариса присоединилась через несколько минут. Переобулась в старые галоши, которые оказались ей велики, закатала брюки.
— Покажи, куда.
Люба указала на соседнюю грядку.
— Здесь начинай. В хорошие — целую спелую. Мягкую отдельно. Зелёную не трогай.
— Да что я, не понимаю?
Она понимала. Первые десять минут. Потом стало жарко, волосы прилипли к шее, галоша набрала земли, и Лариса начала торопиться. Ягоды падали в миску с высоты, нижние мялись. Люба молча пододвинула ей вторую маленькую ёмкость.
— Лучше понемногу. Потом переложим.
— Так дольше.
— Да.
Слово повисло над грядкой. Дольше. То, что на фотографии выглядело готовым богатством, вблизи распадалось на множество медленных движений.
Дима вернулся от машины с телефоном в руке.
— Варенье отменил. Все четверо согласились на возврат. Двое даже нормально отнеслись. Одна сказала, что давно не надо было связываться с домашними заготовками.
— Это её впечатление, — ответила Люба. — Дальше?
— Ещё два заказа по десять отменили. Остались пять и восемь. Они могут подождать до завтра. Спрашивают, сколько реально будет.
Люба выпрямилась, положила ладонь на поясницу и посмотрела вдоль грядок.
— Я не обещаю им тринадцать. Если собирать аккуратно сегодня и завтра утром, часть отберём. Но сначала решим, что я сама хочу продать и за сколько мне это имеет смысл.
Дима удивился.
— Так по четыреста же.
— Ты назначил цену. Меня не спросил. Упаковка, доставка, время — всё уже включил?
— Доставка у них своя была. Теперь я сам отвезу.
— Хорошо. Упаковка твоя. Из моей ягоды могу выделить восемь килограммов, если столько хорошей наберётся к завтрашнему утру. Остальную оставлю семье. Работаете вы трое, я показываю и проверяю. Сегодня до часа. Потом я отдыхаю. Завтра до одиннадцати. После этого мы со Степаном едем на концерт. Подходит?
Лариса открыла рот, закрыла. Степан посмотрел на солнце, как будто по нему можно было определить, разумны ли женины условия.
Дима спросил:
— А если не наберём восемь?
— Отдашь сколько есть, если люди согласны. За остальное вернёшь деньги. Скажи им это сейчас, а не завтра у двери.
Племянник помолчал.
— Хорошо.
Он отошёл звонить. Люба услышала: «Я не могу гарантировать вес заранее. Максимум по четыре килограмма, возможно, меньше. Да, разницу верну. Нет, тётя не принимала заказ, это я не рассчитал».
Последнюю фразу он произнёс тише. Но произнёс.
К одиннадцати в тени стояли несколько небольших ёмкостей с ягодой. Красивой, крепкой, пахнущей летом. Рядом — отдельная миска мягкой, которую нужно было использовать дома. Лариса села на перевёрнутое ведро, сняла галоши и посмотрела на носки.
— У меня земля даже там, где её быть не должно.
Люба усмехнулась.
— Это она умеет.
Дима поставил весы, начал перекладывать ягоду в контейнеры. Сначала насыпал слишком много, крышка не закрылась. Попытался прижать, Люба остановила.
— Покупатель откроет кашу. Возьми другой.
— Я эти специально красивые взял.
— Красивые тоже бывают неподходящими.
Он посмотрел на стопку одинаковых контейнеров, потом на клубнику. Впервые за утро в его лице появилось не только смущение, но и внимание. Он начал пробовать иначе: меньший слой, свободнее, без горки. Получалось медленнее, зато ягода оставалась целой.
На весах набралось четыре килограмма двести граммов хорошей клубники. Люба попросила записать точно. Восемь килограммов пока существовали только как осторожный предел, а не готовое обещание.
Лариса принялась считать возвраты. Два первых покупателя уже получили шесть тысяч. Остальным отменённым заказам и тем, кому уменьшили количество, нужно было вернуть ещё семнадцать тысяч двести, если к завтрашнему дню они действительно отдадут восемь килограммов. Она проверяла цифры дважды, спрашивала сына, куда переводить, сердито просила не отвлекать её разговором о ларе.
Магазин согласился отменить доставку. Деньги пообещали вернуть на ту же карту после обработки отмены. Дима показал матери сообщение. Лариса прочитала и впервые за утро немного расслабилась.
— Вернут — сразу мне, — сказала она. — Не на новую идею.
— Понял.
Люба ушла на кухню за водой. Увидела на столе вчерашнюю немытую миску, кружку Степана, пакет с хлебом. Никто не завтракал. Все с утра исправляли чужие обещания, и привычка уже толкала её к плите: накормить людей, пока не разошлись окончательно злые.
Она достала сковородку, потом поставила обратно.
— Стёпа, — позвала в окно. — Сделай нам завтрак. Хлеб, яйца, помидоры есть. Я сяду на десять минут.
Муж поднял голову от весов.
— Сейчас.
Люба вынесла себе чистый стакан воды и села под яблоней. Тень ушла дальше, пришлось передвинуть стул. На столбике у калитки всё ещё стояла утренняя кружка с холодным чаем. Она посмотрела на неё и подумала, что день ещё можно спасти хотя бы частично. Но для этого нельзя снова вставать первой на каждый чужой голодный взгляд.
Завтрак получился поздним и немного сердитым. Степан пережарил яичницу, Дима всё время отвлекался на телефон, Лариса считала переводы и вздыхала. Люба ела молча. Ей хотелось обычной еды, а не продолжения собрания.
— Зато теперь знаем спрос, — сказал Дима, видимо, решив найти в случившемся положительную сторону.
Лариса посмотрела на него поверх телефона.
— Дим, помолчи пока про спрос.
Он замолчал. Степан едва заметно усмехнулся, и Люба впервые за утро почувствовала, что они не окончательно рассорились. У них оставалась способность услышать нелепость, даже если нелепость была собственной.
После еды Дима вызвался вымыть посуду. Взял губку, повернул кран, вода пошла тонкой струйкой.
— А чего так слабо?
— Давление сейчас падает, все поливают, — объяснил Степан. — В баке есть, я переключу.
Через пять минут выяснилось, что в баке осталось мало: вчера Степан не набрал полный, решил сделать утром. Утро ушло на покупателей. Нужно было подождать, наполнить канистру, принести воду из другого крана. Дима стоял перед миской с жирной сковородкой и впервые выглядел человеком, который понял: дача не фотография, на которой всё уже устроено.
Люба не стала спасать его от посуды. Пошла к смородине проверить ветки. Ягода только начинала темнеть, до сбора было далеко. Она машинально прикинула, сколько получится банок желе, потом резко остановила себя. Банки опять лезли в голову раньше, чем желание их варить.
Соседка Валентина выглянула через низкий забор.
— Люб, ты торговлю открыла?
Люба выпрямилась.
— Уже закрыла. Кто сказал?
— Племянник твой фотографии выставил. Мне дочка показала, говорит: смотри, у соседей ферма. Я говорю: какая ферма, там Люба одна с тазиком.
Люба невольно засмеялась, но смех быстро закончился.
— Я ничего не знала. Они сами приняли заказы.
— Вот как. А я думаю, чего к тебе с утра машины. Хотела спросить, может, мне у тебя тоже чего купить, чтобы поддержать начинание.
— Лучше не надо. Начинание уже достаточно поддержали.
Валентина переложила тяпку из одной руки в другую.
— Ты хоть сядь потом. Вид у тебя не праздничный.
— Сяду. После часа.
— Смотри, чтобы после часа не оказалось после заката.
Соседка ушла к своим цветам. Люба ещё постояла у забора. На Валентининой стороне там, где раньше были две длинные грядки, теперь росли невысокие цветы и стояла скамейка. Люба сначала считала это расточительством. Хорошая земля, удобное место, вода рядом — а человек устроил себе вид. Теперь скамейка казалась разумнее многих её собственных решений.
Дима подошёл с телефоном.
— Тёть Люб, надо ещё одну фотографию сделать. Чтобы написать, что заказы закрыты.
Люба посмотрела на него.
— Не надо фотографию. Напиши словами. И покажи, что уже выставил.
Он протянул экран. Там была не только грядка. Была она сама, снятая со спины в прошлые выходные, когда перебирала ягоду. Был Степан с лейкой. Было несколько банок прошлогоднего варенья, которые Дима сфотографировал в кладовке. Под снимками стояло название: «У тёти Любы».
Люба долго смотрела на эти три слова.
— Ты моим именем назвал?
— Так душевнее. Люди любят, когда понятно, кто делает.
— А кто делает, должен сначала узнать, что он делает на продажу.
Дима опустил телефон.
— Я понял уже.
— Ты понял про количество. Теперь пойми про меня. Это моя фотография, мой дом, моё имя. Я не разрешала делать из них твою витрину.
Он помолчал.
— Удалить?
— Сначала напиши тем, кто видел и заказывал, что я не принимала эти заказы. Потом убери. Чтобы не выглядело, будто я людей заманила и спряталась.
Дима кивнул. Набрал несколько строк, показал.
«Друзья, у нас изменились планы, поэтому заказы временно отменяются. Деньги всем вернём. Извините за неудобства».
Люба прочитала.
— У кого у нас изменились планы?
Он вздохнул.
— Ну не писать же, что я идиот.
— Не надо писать, что ты идиот. Напиши, что принял заказы, не согласовав объём и работу с хозяйкой участка. Что это твоя ошибка. Ты можешь сделать ошибку и не становиться от этого идиотом навсегда.
Племянник сел на ступеньку. Переписал. На этот раз коротко и точно. Отправил в те чаты, где размещал предложение, и отдельно тем покупателям, с кем уже договорился. Люба не стояла над ним, пока он нажимал кнопки. Ушла за чистым полотенцем. Но когда вернулась, Дима сам показал ответы.
Кто-то написал «бывает». Кто-то сердито напомнил о потраченном времени. Одна женщина спросила, зачем было брать предоплату до сбора. Дима ответил: «Вы правы. Больше так делать не буду».
Люба увидела, как тяжело ему даются эти простые слова. В интернете было легко придумать красивое название, труднее — оставить под ним собственную ошибку.
К часу они закончили с первой частью ягоды. Степан отнёс контейнеры в холодильник, освободив две полки, Дима ещё раз проверил крышки и записал вес. Лариса собрала мусор со стола. Люба сняла рабочую косынку и пошла в дом.
— Я на час лягу. Потом сама решу, что ещё делать.
— А огурцы? — спросил Степан.
— Если выросли, собери. Если не выросли, пусть растут.
Муж посмотрел на неё, потом рассмеялся.
— Ладно. Разберусь.
Люба легла на узкую кровать, где утром сидел сонный Степан. За окном гудела муха, кто-то далеко стучал молотком. Она закрыла глаза и почти сразу услышала Ларисин голос на веранде.
— Да, представляешь, Люба в последний момент отказалась. Мы думали, она согласна, а она…
Люба открыла глаза.
Встала, надела шлёпанцы, вышла к двери. Лариса говорила по телефону с коллегой, отвернувшись к саду. Увидела Любу и осеклась.
— Подожди, я перезвоню, — сказала в трубку.
— Не надо перезванивать, — произнесла Люба. — Скажи сейчас, что я не отказывалась в последний момент. Я узнала в последний момент.
Лариса прижала телефон к груди.
— Люб, ну не при человеке же.
— Про меня при человеке можно. Правду при нём неудобно?
Дима стоял у умывальника с мокрой тарелкой. Степан замер возле огурцов.
Лариса покраснела.
— Я не так выразилась.
— Тогда исправь.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Лариса снова поднесла телефон к уху.
— Нин, я неправильно сказала. Люба не знала о заказах. Мы сами решили, что она согласится. Да. Нет, не её вина. Я позже наберу.
Она отключилась и положила телефон на стол.
— Теперь довольна?
Люба почувствовала, как усталость опять подступает к горлу.
— Я хочу поспать. Вот чему я буду довольна.
Развернулась и ушла в дом. За дверью никто не заговорил сразу. Молчание длилось долго, потом послышался голос Димы:
— Мам, ты сама сказала, что тётя Люба точно обрадуется. Что ей скучно без работы.
Люба не стала слушать дальше. Закрыла окно наполовину и легла. На этот раз заснула крепко, без снов.
Проснулась через полтора часа. На столике возле кровати стоял стакан воды. На веранде пахло помидорами и свежим хлебом. Степан собрал огурцы, вымыл их и положил в миску. Дима с Ларисой сидели под яблоней, каждый со своим телефоном. Вид у обоих был утомлённый и непривычно тихий.
— Я Нине всё объяснила, — сказала Лариса, когда Люба вышла. — И остальным на работе тоже. Чтобы не думали, что ты передумала.
Люба кивнула.
— Спасибо.
— Я правда думала, тебе понравится. Ты всегда говоришь: урожай девать некуда. Что вы все мало берёте. Я и решила помочь.
Люба села напротив. После сна злость стала менее острой, и разговаривать оказалось легче.
— Я говорю это, когда уже собрала. Когда вижу, что есть. Не в начале недели за то, что ещё на кустах.
— Но ты сама сажаешь столько. Я не заставляла.
— Не заставляла.
Лариса посмотрела на неё внимательнее. Наверное, ожидала спора.
— Я действительно много сажаю, — продолжила Люба. — Иногда больше, чем мне нужно. И потом злюсь, что никто не берёт. Это моя глупость. Но вы из неё сделали план заработка, где я должна работать ещё больше.
Лариса вздохнула.
— Мне хотелось, чтобы у Димки получилось. Он всё время начинает, потом бросает. Тут вроде понятное дело: ягода растёт, люди покупают. Я подумала, семейное, надёжное.
— Надёжное, потому что я никуда не денусь?
Золовка отвела глаза.
— Наверное, и поэтому тоже.
Люба посмотрела на неё без прежней злости. Лариса всю жизнь тянула сына к какому-нибудь устойчивому занятию. Уговаривала, подталкивала, подстраховывала. В этот раз подстраховкой решила назначить чужую спину.
— Я хочу, чтобы у него получилось, — сказала Люба. — Но не могу быть готовым делом, которое вы ему подарили.
Дима поднял голову.
— Я не думал, что ты обязана.
— А если бы я сегодня уехала к сыну? Что бы ты делал?
Он посмотрел на грядки.
— Не знаю.
— Вот с этого и надо было начать. Что ты не знаешь, есть ли у тебя товар, люди и время. А не с названия.
Племянник кивнул. Не стал рассказывать про отзывы на ларь или красивую упаковку. Это уже было продвижением.
Под вечер небо потемнело. С запада шла тяжёлая полоса облаков. Степан поднял голову, сказал, что ночью, похоже, будет дождь. Люба посмотрела на оставшуюся ягоду. Часть могла дозреть к утру, но обещать дополнительные килограммы после дождя было ещё труднее.
Дима тоже посмотрел на небо.
— Может, сейчас всё собрать, что краснеет?
— То, что не созрело, от нашей спешки лучше не станет, — сказала Люба. — Людям уже объяснил, что вес уточнишь утром?
— Да. Обе согласились. Одна даже сказала, лучше меньше, но хорошую.
— Вот и работай с тем, что есть.
Они вместе убрали со двора лёгкие вещи, закрыли сарай, перенесли сухие полотенца. Дима помог Степану закрепить старую перекладину над бочкой. Лариса вымыла стол после ужина. Люба перебрала вчерашнюю ягоду, отложила то, что можно съесть сразу, и поставила небольшую кастрюлю для домашнего соуса к творогу. Всего одну. Когда Лариса спросила, не проще ли сразу сварить побольше, Люба ответила:
— Мне сейчас нужно вот столько.
Золовка посмотрела на кастрюлю и не стала спорить.
Дождь начался, когда они уже сидели на веранде. Крупные капли стучали по крыше, с края желоба потекла вода. Воздух остыл, запахло мокрой землёй. Дима перестал проверять телефон и вытянул усталые ноги.
— Я думал, главное — найти покупателей, — сказал он.
Степан налил всем чай.
— Покупателей ты нашёл отлично. Теперь бы продавца найти, который согласился.
Лариса фыркнула, потом рассмеялась. Люба тоже не удержалась. Дима сначала обиделся, но потом улыбнулся сам.
— Ладно. Заслужил.
Смеялись недолго, без злорадства. Потом слушали дождь. Завтра предстояло собрать недостающую ягоду, рассчитаться с людьми и успеть на Машин концерт. Ни один из этих пунктов не исчез от того, что вечер стал спокойнее. Но впервые за день Люба не чувствовала, что должна выполнить их все одна.
Ночью Люба дважды просыпалась от дождя. В первый раз подумала о грядках, во второй — о том, что завтра всё равно уедет к внучке. Встать и проверить, не сносит ли что-нибудь ветром, хотелось почти физически. Но Степан ещё вечером закрепил всё, что могло улететь. Она повернулась на другой бок и заставила себя остаться в постели.
Утром участок блестел. На листьях стояли капли, дорожка размокла, воздух был прохладный и чистый. Дима уже сидел на веранде с чашкой растворимого кофе. Ночевал он на раскладушке, которую Степан поставил возле стены. Лариса спала в маленькой комнате на втором диване. Накануне они решили не мотаться в город, чтобы начать пораньше.
— Ты чего встал? — спросила Люба.
— Не спалось. Боялся проспать.
Она посмотрела на племянника. Волосы торчали, футболка помялась, на щеке был след от складки подушки. За сутки он стал похож не на автора красивого объявления, а на человека, который действительно провёл выходные на даче.
— Рано ещё мокрую трогать. Подождём немного.
— А я думал, чем раньше, тем лучше. Так и написал.
— Иногда раньше лучше. Иногда сначала посмотреть надо, что после ночи.
Он кивнул. Не спорил с погодой и не предлагал подсушить всё феном, как Люба уже успела вообразить со вчерашней злости. Просто пошёл за чистыми ёмкостями.
Степан занялся завтраком сразу, не дожидаясь просьбы. Лариса вышла сонная, в Любиных старых брюках: свои городские вчера испачкала так, что пришлось постирать. Сказала, что у неё болят мышцы, о существовании которых она не подозревала.
— Это ещё ты недолго собирала, — заметил Степан.
— Знаю. Не надо добивать.
Они выпили чай. Люба поставила на стол вчерашний ягодный соус и творог. Дима попробовал, оживился.
— Вот это можно было бы…
Поймал три взгляда и замолчал.
Лариса засмеялась первой.
— Просто ешь.
Племянник поднял ложку.
— Ем. Молчу.
К девяти они вышли к грядкам. Люба показала, где посмотреть в первую очередь, потом отошла к соседней полосе, которую ещё не успели перебрать. За ночь не произошло чуда: зелёное не стало красным, мягкое не стало крепким. Зато несколько рядов, которые вчера оставили дозревать, дали хорошую ягоду. Работать приходилось медленно, осторожно отводя мокрые листья.
Дима вдруг остановился над кустом.
— Тёть Люб, а вот такую берём? Сбоку маленькое пятнышко, но остальная нормальная.
Она подошла, посмотрела.
— Для себя отдельно. В продажу не клади.
— Понял.
Люба пошла дальше и через несколько минут заметила, что он сам завёл вторую миску для сомнительной ягоды. Не складывал её вниз, не надеялся, что под красивым верхним слоем не заметят. Спрашивал, если не понимал. Это было медленнее, но уже походило на работу.
Лариса собирала молча. Потом вдруг сказала:
— Я на работе тоже злюсь, когда мне обещают за спиной, что всё будет готово к обеду.
Люба выпрямилась.
— Знаю. Ты рассказывала.
— А тут сделала то же самое.
Она не добавила «но». Не объяснила, что семья — другое. Люба кивнула и вернулась к кусту. Иногда короткое признание позволяло людям работать рядом спокойнее, чем длинное примирение.
К десяти Дима принёс весы. Они перебрали утреннюю ягоду ещё раз, убрали повреждённую, сложили хорошие контейнеры рядом со вчерашними. Для двух заказов набралось ровно столько, сколько согласовали: по четыре килограмма. Не потому, что грядки знали их договорённость, а потому, что Люба остановила отбор, когда нужный вес был набран. Ещё немного оставалось для дома, но она сразу отнесла эту миску в сторону.
— Это наше, — сказала она. — На этом продажа закончилась.
Никто не потянулся пересчитать домашнюю миску в рубли.
Дима проверил каждый контейнер, сложил в устойчивые ящики. Потом позвонил покупательницам. Подтвердил вес, спросил, когда удобно привезти, ещё раз сообщил о возврате разницы. Люба слышала, как одна женщина долго что-то уточняет. Племянник отвечал терпеливо, без вчерашнего раздражения.
— Да, понимаю. Вы можете отказаться. Тогда верну всю сумму. Нет, это не другие ягоды, участок тот же. Просто я ошибся с объёмом и сроком. Да. Хорошо. Спасибо, что согласились.
Он убрал телефон и выдохнул.
— Она думала, я на рынке куплю и привезу вместо своей.
— После вчерашнего могла подумать, — сказала Люба.
— Я не собирался.
— Теперь ей это нужно увидеть.
Лариса закончила переводы. Показала сыну список, где возле каждой фамилии стояла сумма возврата. Всего она вернула покупателям двадцать три тысячи двести рублей. От первоначальных заказов остались оплачены только восемь килограммов — три тысячи двести. Эти деньги после возврата за ларь Дима должен был отдать Любе. Остальное вернуть матери и забрать свои вложенные пять тысяч шестьсот. Упаковка и поездки оставались его расходами.
Дима переписал всё в блокнот.
— Я запомню.
— Лучше запиши, — сказала Лариса. — Память у нас уже один раз дала семейное хозяйство.
Степан рассмеялся. Люба тоже улыбнулась. Лариса умела быть смешной, когда переставала защищать сына от каждой неприятной цифры.
В половине двенадцатого Дима уехал развозить ягоду. Лариса осталась помочь убрать. Сначала хотела перебрать всю оставшуюся клубнику на варенье, но Люба остановила:
— Сегодня не надо. Часть съедим, часть я сама позже решу. Помой лучше ёмкости и поставь сушиться.
— Хорошо.
Степан проверял машину. До города было не так далеко, но они собирались заехать домой, переодеться и уже потом ехать к месту концерта. Люба вынесла из домика чистое платье, которое привезла заранее. Синее, простое, с небольшим узором. Обычно она держала на даче только старую одежду. В этот раз взяла специально, чтобы не найти утром повод остаться.
Лариса посмотрела на платье.
— Красивое. Я тебя в таком давно не видела.
— Потому что вы обычно приезжаете за огурцами.
Золовка улыбнулась, потом стала серьёзной.
— Люб, прости. Не только за вчерашний звонок. За всё это. Я правда решила, что раз ты любишь огород, тебе будет приятно ещё и заработать. А спросить не подумала.
Люба сложила платье в чехол.
— Я могу любить огород и не любить заказы. Это разные занятия.
— Теперь понимаю.
— Посмотрим.
Лариса не обиделась на осторожный ответ. Положила вымытый таз вверх дном, вытерла стол и спросила, нужно ли дождаться Диму здесь. Люба сказала, что они сами решат, как им удобнее. Она уедет в два, как планировала.
В половине второго позвонил Егор.
— Мам, вы точно приедете? Маша спрашивает. Я ей сказал, что вы собирались, но мало ли с дачей.
Люба посмотрела на часы.
— Точно. Через полчаса выезжаем.
— Хорошо. Она вам места оставит.
В голосе сына прозвучало удивление, и Любе стало неприятно. Не из-за него. Из-за того, что её обещание приехать давно сопровождалось оговоркой: если ничего не случится с урожаем.
В прошлом году она пропустила Машин показ в студии, потому что созрела смородина и на следующий день обещали дождь. До этого не поехала на семейную прогулку: надо было подвязать помидоры. Никто её не заставлял. Родные привыкли, что у бабушки всегда срочно что-то растёт.
Она закончила разговор и сказала Степану:
— Мы слишком часто выбираем грядки раньше людей.
Муж поднял голову от багажника.
— Иногда надо вовремя сделать.
— Иногда. А иногда я просто не умею оставить недоделанное.
Он помолчал.
— Я тоже.
Люба посмотрела на рядки за домом. Там действительно оставалось много дел. На одной грядке вылезла трава, у забора лежала доска, в сарае надо было разобрать старые горшки. Но ни одно из этих дел не заканчивалось сегодня в четыре, как Машин выход на сцену.
Дима позвонил, когда они уже ехали в город.
— Всё отдал. Обе проверили, довольны. Одна сказала, вкусная и пахнет как у бабушки. Я сказал, у тёти.
Люба улыбнулась.
— Хорошо.
— И ещё. Оксана, которая утром приезжала, ответила на извинение. Сказала, деньги пришли, вопрос закрыт. Но больше заказывать не будет.
— Имеет право.
— Я знаю.
Он помолчал.
— Удачно вам съездить. Маше привет.
Люба убрала телефон. Степан вёл машину медленно: после дождя на некоторых участках дороги стояли лужи. За окном мелькали заборы, влажные деревья, люди с корзинами. Обычный летний день. Только она сидела не согнувшись над кустом, а в чистом платье, с небольшой сумкой на коленях.
На концерт они пришли заранее. Егор встретил у входа, удивлённо посмотрел на мать.
— Мам, ты прямо нарядная.
— Представь себе.
— Я в хорошем смысле.
— Знаю.
Маша выбежала из-за кулис на минуту. Волосы были убраны в тугой пучок, на щеках чуть-чуть блестела пудра. Она обняла бабушку осторожно, чтобы не помять костюм.
— Ты приехала!
— Конечно. Я обещала.
Девочка улыбнулась так широко, что Люба почувствовала стыд за все свои прежние «ну вы же понимаете, ягода не ждёт». Маша тоже ждала. Только не краснела на кусте, чтобы ожидание стало заметнее.
Степан сидел рядом, снимал выступление на телефон и дважды забывал нажать нужную кнопку. Люба шептала, он сердился, потом оба смеялись. Маша танцевала в группе, иногда чуть запаздывала, но смотрела в зал и каждый раз находила их глазами. Люба помахала ей одним пальцем, незаметно, чтобы не отвлекать.
После концерта они пошли в небольшое кафе. Маша рассказывала, как одна девочка перед выходом потеряла заколку, как преподавательница искала её под стулом, как все боялись забыть поклон. Степан слушал внимательно. Люба ела мороженое и впервые за выходные не думала, сколько осталось клубники.
Егор спросил про дачу уже под конец.
— Всё нормально? Ты вчера по телефону какая-то сердитая была.
Люба коротко рассказала. Без каждого перевода и каждой неудачной фразы. Егор покачал головой.
— Ну Димка. У него талант начинать с вывески.
— У него теперь появился опыт начинать с работы, — сказала она.
— Надолго?
— Посмотрим.
Сын посмотрел на неё и добавил:
— Мам, ты только опять не бери всё на себя. Я знаю, чем заканчиваются ваши семейные идеи.
Люба хотела возразить, что уже не берёт. Потом подумала о том, как утром сама потянулась к сковородке, и ответила честнее:
— Учусь.
Домой они вернулись уставшие, но хорошо. Люба сняла платье, повесила на плечики, положила рядом программку концерта. Степан принёс чай. На телефоне мигало сообщение от Димы: фотография чистой веранды, перевёрнутых тазов и закрытой калитки. Подпись: «Всё убрали. Воду проверили. Ключ у мамы, как договаривались».
Люба увеличила снимок. На столбике забора больше не было её утренней кружки. Дима вымыл её и поставил на стол в домике. Такая мелочь, что, наверное, не стоило придавать значения. Но после целых суток обещаний именно эта убранная кружка почему-то успокоила её сильнее всего.
Она написала: «Спасибо. Завтра отдыхайте от хозяйства. И я тоже».
Потом выключила телефон и допила чай. За окном городского дома никто ничего не поливал, не собирал и не предлагал срочно пристроить. Впервые за долгое время Люба позволила себе закончить воскресенье, не составляя в голове список работ на рассвет.
В понедельник Люба на дачу не поехала. Проснулась в семь по привычке, посмотрела на часы и осталась в постели ещё на полчаса. Потом приготовила себе завтрак и села у открытого окна. Степан ушёл в магазин за хлебом. В квартире было тихо.
Первое время тишина казалась неправильной. Там, на участке, что-то наверняка требовало рук. Вырос огурец. Наклонилась ветка. Появилась трава. Люба несколько раз подходила к сумке с дачными ключами, потом возвращалась к окну. В конце концов достала программку Машиного концерта и положила в ящик, где хранила открытки. Ей захотелось сохранить не только банки, которые можно поставить в погреб.
Во вторник позвонила Валентина.
— У тебя всё спокойно. Соседский кот лежит на дорожке, хозяйство под присмотром.
— Я тебя не просила проверять, — улыбнулась Люба.
— А я мимо шла. Не проверяла. Просто кот выглядит ответственным.
Они посмеялись. Потом соседка спросила, не хочет ли Люба вместе сходить на рынок за цветами: у знакомой продавщицы были хорошие небольшие кустики для пустого места у скамейки.
— У меня пустого места нет, — ответила Люба автоматически.
— Значит, пойдём для моего. Ты умеешь выбирать.
Люба согласилась. На рынке они долго рассматривали листья и горшки, потом выпили чаю в маленьком павильоне. Люба ничего не купила. Зато впервые за месяц провела утро среди растений, не чувствуя, что обязана немедленно посадить всё увиденное.
В среду Диме вернули деньги за ларь. Он сразу рассчитался с матерью, а Любе привёз три тысячи двести рублей в конверте. Не переводом: сказал, что хотел отдать лично и забрать оставшуюся упаковку.
Люба открыла конверт, пересчитала.
— Всё правильно.
— Я ещё хотел за помощь добавить, — сказал племянник. — Но пока особо нечего. На контейнеры потратил, на бензин. Получается, я с этой продажи вообще ничего не заработал.
— Ты сначала создал расходы, потом их уменьшил. Это тоже результат, только не тот, который на вывеске рисовал.
Он усмехнулся.
— Мама примерно так же сказала.
Люба убрала конверт в ящик.
— Ты мне ничего сверху не должен. Мы договорились: ягода моя, работа по твоим обещаниям ваша. Деньги за восемь килограммов ты отдал. На этом расчёт закончен.
Дима кивнул. Было видно, что ему важно услышать именно конец расчёта, а не неопределённое семейное «потом сочтёмся», которое может всплыть через десять лет за любым столом.
— А название я удалил, — добавил он. — И фотографии. Оставил только сообщение с извинением там, где люди заказывали. Чтобы видели, что всё вернули.
— Хорошо.
— Если я когда-нибудь ещё захочу что-то такое попробовать, сначала к тебе приду.
Люба посмотрела на него.
— Прийти можно. Но я могу сказать нет.
— Понял.
— И это не значит, что я в тебя не верю.
Он поднял глаза. Кажется, этой фразы ждал больше, чем прощения за контейнеры.
— Я правда не хотел вас подставить.
— Знаю. Но одного «не хотел» мало, когда люди уже едут с корзинами. В следующий раз сначала посмотри, что у тебя действительно есть.
Дима помолчал, потом спросил, можно ли выпить чаю. Люба поставила чайник. Они поговорили о его работе, о машине, у которой снова барахлила дверца, о том, что он думал пройти короткое обучение по ремонту бытовых мелочей. Впервые за долгое время племянник рассказывал о планах без слов «легко», «быстро» и «все так делают». Люба слушала, не назначая ему правильную профессию.
Когда он ушёл, Степан заглянул в ящик, где лежал конверт.
— На что потратим?
Люба закрыла ящик.
— Я ещё не решила.
Муж удивился.
— Я не в смысле забрать. Просто спросил.
— Я поняла. Но мне хочется сначала самой решить. Эти деньги появились из моего согласия продать часть урожая. Не из общего плана расширения.
Степан кивнул, хотя по лицу было видно: для него различие пока не совсем естественное.
Через неделю Люба купила удобный складной стул со спинкой. Не роскошный, без всяких приспособлений, но такой, в котором можно было сидеть, не поджимая ноги и не боясь, что пластмасса треснет. Привезла на дачу, поставила под яблоней и села.
Степан вышел из сарая.
— А старый чем плох?
— Тем, что я в нём всё время ждала, когда он сломается.
— Я бы укрепил.
Люба посмотрела на него.
— Ты два года собирался.
Муж усмехнулся и не стал спорить. Принёс маленькую дощечку под одну ножку, потому что земля оказалась неровной. Люба поблагодарила. Сидеть стало ещё удобнее.
Стул не решил вопрос с огородом. Через несколько дней она снова задержалась у грядок до позднего вечера, устала, рассердилась на Степана за медленный полив, а потом поймала себя на старой фразе:
— Я тут одна всем нужна, пока урожай есть.
Муж выключил воду и повернулся к ней.
— Люб, я уже третий час здесь. И никто тебя сегодня не просил собирать всё до последней ягоды. Егор сказал, им пока хватит. Лариса не заказывала. Дима вообще боится слово «клубника» произносить. Ты сама решила, что надо закончить сегодня.
Люба хотела возразить. Посмотрела на тазы, на красное небо за деревьями, на мужа с мокрыми рукавами. Он был прав, и от этого стало ещё досаднее.
— Пропадёт же, — сказала она тише.
— Что-то всегда пропадает. Мы не можем съесть всё, что ты сажаешь на всякий случай.
Она села на край грядки. Земля была тёплая.
— Мне жалко труда.
Степан положил шланг.
— Мне тоже. Поэтому, может, труда заранее меньше делать?
Люба долго молчала. Простой вопрос, который она слышала от сына уже не первый год. Но раньше ей казалось, что он говорит так, потому что не понимает ценности своей ягоды. Теперь вопрос задал человек, который вместе с ней таскал воду и чинил ограждения.
— Давай после сезона посмотрим, что убрать, — сказала она.
— Давай.
Не торжественно, без немедленной перекопки. Они собрали то, что уже лежало в ёмкостях, вымыли руки и уехали. На кустах осталось несколько ягод, которые Люба видела из калитки. Она закрыла её и не вернулась.
Лариса приехала в следующий раз через две недели. Позвонила заранее, спросила, можно ли в субботу на пару часов.
— Просто в гости или за чем-нибудь? — уточнила Люба.
На том конце засмеялись.
— В гости. Но если огурцы лишние есть, два-три возьму. Не ящик.
— Приезжай.
Золовка привезла готовый пирог и большую бутылку воды. Надела старые кроссовки, но Люба не стала выдавать ей таз.
— Сегодня сидим. Потом, если захочешь, поможешь собрать зелень для ужина.
Лариса огляделась.
— А где новые контейнеры?
— Дима забрал.
— Он их теперь продаёт понемногу знакомым. Не как семейный бизнес, не пугайся. Просто чтобы не лежали.
Они сели под яблоней. Люба заняла свой новый стул, Лариса — скамейку. Некоторое время молчали, слушая, как где-то за забором работает старая газонокосилка.
— Я билеты на поездку купила, — сказала Лариса. — С подругой поедем на четыре дня. Дима деньги вернул, я решила сразу, пока опять не придумала, кому их нужнее.
— Хорошо.
— Он сначала спросил, нельзя ли на пару недель часть оставить. На ремонт машины. Потом сам перезвонил, сказал: нет, мам, езжай, я разберусь.
Люба посмотрела на неё.
— Видишь, умеет.
— Умеет, когда я не успеваю первая сказать, что потерплю.
Лариса улыбнулась, но глаза были серьёзные.
— Я ведь не только тебя назначила надёжной. Себя тоже. Всё время думаю: если могу помочь, значит, должна. Потом злюсь, что никто не заметил, сколько мне это стоило.
Люба покрутила в руках лист мяты.
— Знакомо.
— Поэтому я и решила за тебя. Мне казалось, ты так же думаешь. Что помочь Димке важнее, чем спросить себя, хочешь ли.
— Я тоже так иногда думаю. Но в тот день перед калиткой стояли чужие люди. И мне вдруг стало очень ясно, что я не хочу.
Лариса кивнула.
— Жалко, что для ясности понадобилось двадцать шесть тысяч четыреста.
— Не все же потеряли. Большую часть вернули.
— Деньги вернули. А выходные всё равно жалко.
Люба посмотрела на программку Машиного концерта, которую зачем-то привезла и оставила в домике на полке.
— Не все выходные. Кое-что мы успели.
В августе они со Степаном убрали две старые грядки, которые давно давали меньше ягоды и больше хлопот. Люба ходила вокруг несколько дней, проверяла, не передумала ли. Степан не торопил. Потом она сама принесла лопату.
— Эти убираем. А вот ту пока оставим.
— Хорошо.
На освободившемся месте сначала просто разровняли землю. Ничего срочно не посадили. Любе было непривычно видеть пустой участок, который не требовал немедленно заполнить его полезным. Валентина заглянула через забор, одобрительно кивнула.
— Воздух появился.
— Земля пустует, — вздохнула Люба.
— Земля отдыхает. И ты можешь рядом.
Через неделю там поставили небольшой столик. Старый, который давно лежал разобранным в сарае. Степан укрепил ножки, покрасил, Люба выбрала место так, чтобы после обеда была тень. Купили ещё один простой стул. Иногда пили там чай вдвоём. Иногда Люба читала, пока муж возился с инструментами. Урожая стало не ноль. Его просто перестали воспринимать как единственную причину приезжать.
Егор с семьёй приехал на яблоки в конце месяца. Люба заранее написала: «Собираем вместе. Я одна ящики не готовлю. Кто хочет взять, приезжайте в субботу к десяти. Потом обед, что привезём с собой».
Егор ответил: «Договорились». Лариса после поездки тоже захотела присоединиться. Дима спросил, нужен ли он с машиной. Люба сказала, что лишние руки пригодятся, а машина пока не требуется.
В субботу приехали все. Маша принесла маленькое ведёрко, которое наполняла только самыми красивыми яблоками. Остальные, по её мнению, были «для взрослых дел». Степан помогал с верхними ветками, Егор носил ящики, Лариса перебирала собранное за столом. Дима фотографировал Машу с разрешения её родителей и один раз спросил Любу:
— Можно общий снимок сада? Просто себе. Не для объявлений.
— Можно.
Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Шутка уже не жгла так, как в первые дни.
За обедом Маша устроила магазин из трёх яблок и бумажных листочков вместо денег. Подошла к бабушке и важно спросила:
— Можно я твои яблоки буду продавать?
Взрослые замолчали, потом рассмеялись. Девочка обиделась:
— Я же спросила!
Люба обняла её за плечи.
— Вот поэтому и можно. Эти три — твои для игры. Остальные пока не продавай.
Дима поднял ладони.
— Я урок усвоил.
Маша ничего не поняла, но открыла магазин и быстро обменяла все три яблока на нарисованные деньги. Потом потребовала ещё товар. Люба сказала, что сначала нужно собрать новый, и девочка убежала с ведёрком к низкой ветке.
После обеда никто не уехал, оставив Любе гору посуды. Лариса собрала тарелки, Егор вытер стол, Дима отнёс мусор, Степан убрал инструменты. Не потому, что они за один сезон превратились в образцовую семью. Люба просто заранее сказала, что уезжает вместе со всеми, а не остаётся ещё на три часа заканчивать общий день.
Перед отъездом Егор задержался у калитки.
— Мам, тебе нравится, что огорода стало меньше?
Люба посмотрела на новый столик, на старую яблоню, на грядки, которые всё ещё оставались.
— Пока непривычно. Иногда думаю, зря убрали. Потом сажусь и понимаю, что не зря.
— Хорошо.
— А вы не будете реже приезжать, если банок меньше станет?
Сын удивился.
— Ты серьёзно?
Она пожала плечами, смущённая собственным вопросом.
Егор посмотрел на двор.
— Мам, мы иногда не приезжали потому, что ты сразу выдавала всем работу и обижалась, если мы устали раньше тебя. Просто посидеть с тобой было почти невозможно. А сейчас можно.
Люба опустила глаза. Ответ был не тот сладкий, которого она, возможно, ждала. Зато честный.
— Значит, будем сидеть чаще, — сказала она.
— Договорились.
Когда машины уехали, на участке стало тихо. Люба взяла чашку, налила чай и вышла под яблоню. Степан принёс вторую чашку и сел рядом. До заката оставалось достаточно времени, чтобы переделать ещё несколько дел. Можно было прополоть край грядки, разобрать верёвки, проверить бочку.
Люба положила ноги на маленькую скамеечку и не встала.
За калиткой послышался голос Димы. Он вернулся: забыл свою куртку на веранде. Люба махнула ему рукой, чтобы заходил.
Племянник взял куртку, остановился рядом со столом и посмотрел на миску с оставшимися яблоками.
— Тёть Люб, можно пару в дорогу?
Она улыбнулась.
— Можно. Пару. Себе.
Дима засмеялся.
— Понял. Без развития проекта.
Он ушёл, аккуратно прикрыв калитку. Люба отпила горячего чая. На этот раз никто не звонил, не требовал оплаченный заказ и не сообщал, что её будущая неделя уже продана.
Яблоки на дереве ещё были. Дела тоже. Но впервые за много лет у неё оставался целый вечер, который она никому не обещала.
