Внук (9 лет) отодвинул мой дорогой подарок и спросил, где обещанная книга. Я решил, что он перепутал дедушек, пока жена не включила запись с моим голосом
Телескоп я выбирал две недели. Не игрушечную трубку, хороший, с нормальной подставкой. Сын знакомого помог разобраться, продавец объяснил, как собрать, я даже записал на бумаге, чтобы не забыть.
Внук открыл коробку, обрадовался, потрогал детали. А потом поднял глаза:
— Деда, спасибо. А книга где?
Я подумал, что речь о какой-нибудь купленной энциклопедии. Их родители сейчас заказывают всё по спискам, возможно, я что-то пропустил.
— Какая книга, Марк? Ты мне не говорил. Маме список давал?
Он нахмурился.
— Не такая. Твоя. Про трамвай. Ты сказал, к девяти годам будет. Я уже девять.
Мне шестьдесят два. Марку девять. Дочери тридцать четыре. Я инженер на пенсии, умею довольно многое починить, плохо умею выбирать одежду и никогда не считал себя человеком, от которого ждут книги. История про трамвай что-то смутно напомнила, но целиком не пришла.
Жена, Лида, посмотрела на меня поверх стола. Ей шестьдесят. По лицу было понятно: она знает больше, чем собирается сейчас сказать.
Я отшутился, что сначала надо телескоп собрать, а потом разберёмся с издательством. Марк кивнул, но я увидел, как быстро спрятал разочарование. Это было неприятнее детской обиды вслух. Он будто решил не портить мне праздник.
Мы собрали телескоп, вечером смотрели в окно, потом вышли во двор. Марк увлёкся, спрашивал, крутил, смеялся. День рождения прошёл хорошо. Но вопрос про книгу сидел у меня в голове, как незатянутый винт: всё держится, а звук раздражает.
Дома Лида достала телефон.
— Послушай. Только не перебивай самого себя, ты иногда очень уверенно объясняешь, что не мог такого сказать.
Включила запись. Мой голос, шум прогулки, Марк смеётся. Я рассказываю, как старый трамвай решил увидеть море, потому что всю жизнь ездил только по знакомому кругу. Пассажиры спорили, кондуктор ворчал, а трамвай ночью тихонько спрашивал у луны, где сворачивать.
Я слушал и постепенно вспоминал. Несколько месяцев назад забирал внука после занятий. Он устал, не хотел идти пешком, я начал болтать, чтобы отвлечь. Потом история продолжалась ещё на двух прогулках. Лида однажды записала, потому что Марк попросил повторить, а я уже путал, кто кого спасал.
В конце записи ребёнок спрашивал:
— А можно книжку? Чтобы читать, когда тебя нет. Только с картинками. Я сам нарисую.
И я отвечал, бодро, без тени сомнения:
— Сделаем. К твоим девяти годам обязательно. Будет настоящая, с обложкой.
Я сидел на диване и смотрел на телефон. Вот он, договор, подписанный голосом и полной безответственностью взрослого человека.
— Почему ты мне не напомнила? — спросил я жену.
Лида подняла брови.
— Напоминала. Ты сказал, помнишь. Потом ещё раз, когда телескоп заказывал. Ты ответил, что всё под контролем. Я не стала делать из тебя ребёнка с ежедневной проверкой. Марк ведь тебя просил, не меня.
Я вздохнул. Справедливо. Не очень приятно, но справедливо.
Хотелось немедленно всё исправить: ночью сесть, что-то набрать, к утру распечатать. Лида отобрала у меня чашку, которую я держал уже пустую.
— Позвони ему сначала. Скажи, что забыл. Не надо ещё один подвиг обещать на завтра, чтобы тебе полегчало. Он не просил литературную премию. Он просил твою историю. У вас ещё есть время её сделать, если не будешь теперь спешить от стыда.
Я позвонил утром. Марк взял трубку, спросил, где у телескопа лежит одна деталь. Разобрались. Потом я сказал:
— Я про книгу забыл. Не перепутал, не потерял, просто забыл, что обещал к дню рождения. Прости. Мне очень неловко. Хочу сделать, но не буду говорить, что сегодня вечером всё готово. Давай в субботу вместе вспомним историю. Ты нарисуешь, я запишу. Если ещё хочешь.
Он помолчал. Потом спросил:
— А ты не будешь говорить, что я неправильно рисую? У меня трамвай с лицом. Ты говорил, у трамваев лица не бывает, а потом сам про него рассказывал.
Я засмеялся.
— Не буду. Это твой трамвай тоже. Только ты мне поможешь, я половину забыл.
— Я помню, — сказал Марк уверенно. — У меня даже остановки записаны.
В субботу он приехал с папкой. Внутри рисунки, кривые названия, какие-то стрелки. Оказалось, пока я выбирал хороший подарок, человек уже работал над нашим общим.
Мы сели на кухне. Я достал ноутбук, Марк разложил карандаши. Лида принесла чай, потом ушла в комнату. Не стала руководить, хотя явно знала, как сделать быстрее и аккуратнее.
Первые полчаса мы спорили. Я хотел начать красиво: «В одном городе». Марк сказал, скучно, надо сразу с того, как трамвай проспал остановку. Я объяснял про последовательность, он показывал рисунок, где трамвай уже разговаривает с чайкой. В какой-то момент я услышал свой голос: строгий, преподавательский, совершенно не тот, с которым когда-то сочинял на прогулке.
Марк положил карандаш.
— Ты теперь как будто не рассказываешь. Ты исправляешь. Давай я просто посижу, а ты сам.
Я откинулся на стуле. Посмотрел на экран, где было три торжественных предложения, от которых самому хотелось спать.
— Ты прав. Я пытаюсь сделать правильно, потому что боюсь, что получится глупо. А оно и должно быть немного глупо. Иначе зачем трамваю море? Давай с остановки. Только объясни, почему чайка такая большая.
Он оживился. Чайка оказалась важной, потому что знала дорогу и всех перебивала. Мы смеялись, придумывали заново. Я записывал не всё, иногда просил повторить. Марк терпеливо объяснял, что трамвай не может плавать, зато может очень хотеть посмотреть. В этом возрасте логика умеет быть гораздо гибче взрослой.
К вечеру у нас было четыре страницы, несколько рисунков и грязная скатерть. Я устал больше, чем после ремонта полки. Марк тоже, лёг на диван и стал рассматривать потолок. Я накрыл его пледом, потом сел рядом.
— Хорошо было? — спросил я.
Он кивнул.
— Только книга длинная будет. Ты не бросай, ладно? Можно не к дню рождения. Просто чтобы была.
Я сказал, что не брошу. На этот раз без лёгкого «обязательно», которое ничего мне не стоило. Записал себе время следующей встречи.
Мы делали книгу почти два месяца. Иногда Марк не хотел рисовать, иногда я не успевал записать. Один раз поссорились из-за конца: я хотел, чтобы трамвай вернулся домой, внук — чтобы остался у моря. Лида предложила сделать так, чтобы он мог ездить и туда и обратно. Мы оба сначала сказали, что это слишком просто. Потом подумали и согласились. Жена усмехнулась, но не потребовала места на обложке.
Дочь однажды приехала, увидела наши бумаги и села читать. Сначала улыбалась, потом вдруг замолчала.
— Пап, ты мне тоже рассказывал про автобус, который боялся темноты. Я сейчас вспомнила. У нас ночью свет выключили, я плакала, а ты сидел у кровати и сочинял. Я думала, это из какой-то книжки. Искала потом, не нашла.
Я смотрел на неё. Не помнил автобуса совсем. А она помнила тридцать лет. Странная вещь: ты иногда между делом даёшь человеку то, что он потом носит дольше дорогих вещей.
Мы попросили её помочь с оформлением. Она умела лучше нас, но сначала уточнила, можно ли исправлять рисунки. Марк сказал: нельзя, только размер. Дочь кивнула, оставила даже чайку с четырьмя пальцами на лапе.
Напечатали несколько экземпляров. Не продавать, не раздавать всем знакомым без разрешения. Нам, Марку, его родителям, одному другу, которому он сам захотел показать. На обложке стояли два имени. Я настоял, потому что без его трамвая у меня бы остались три скучных предложения.
Когда принёс готовые книги, Марк открыл, понюхал бумагу, провёл пальцем по рисунку. Долго ничего не говорил. Потом прижал к себе и спросил:
— Можно я в школу отнесу? Только скажу, что мы вдвоём сделали. Ты не будешь стесняться?
Я засмеялся.
— Буду. Но ты всё равно неси. Я переживу.
Он обнял меня так крепко, что очки съехали. Я поправил и вдруг понял, что впервые за долгое время горжусь не тем, что купил или починил. Тем, что остался рядом с одним маленьким делом достаточно долго, чтобы оно стало настоящим.
Телескоп никуда не делся. Мы всё так же выходим во двор, смотрим, спорим, что увидели. Иногда Марк тащит книгу и читает вслух кусок, который я сам уже забыл. Смешно, когда тебе напоминают твои же слова, а они лучше, чем ты о себе думаешь.
На мой день рождения он подарил мне блокнот. На первой странице написал: «Для второго трамвая. Но можно другое».
Я показал Лиде. Она рассмеялась, потом сказала:
— Вот теперь у тебя работа на пенсии. Только без начальника не получится. Он у тебя строгий.
Я кивнул. Начальник действительно был строгий, особенно к пустым обещаниям. Зато умел превращать обычную субботу в место, где трамвай спрашивает у луны дорогу, а седой инженер перестаёт бояться, что получается недостаточно правильно.
Вчера мы начали новую историю. Пока без названия. Марк нарисовал дом на колёсах, я спросил, куда он едет. Внук подумал и сказал: «К тем, кто его ждёт». Мне понравилось. Я записал. Не обещал к следующему празднику, не стал торопить. У нас впереди была суббота, чай на кухне и достаточно бумаги, чтобы попробовать ещё раз.
