Костюм оказался серебристым, с длинной накидкой и шапкой, которая всё время сползала на правый глаз. Я стояла перед зеркалом и думала: ну вот, Люба, дожила. Всю жизнь старалась выглядеть прилично, а теперь добровольно надела люстру.
Мне пятьдесят восемь. Работала продавцом, потом администратором, сейчас беру небольшие смены у знакомой в детском центре. Никаких артистических планов не было. Максимум — громко позвать родителей, когда дети не находят свои ботинки.
За день до праздника позвонила хозяйка центра, Марина. Ей тридцать семь, обычно собранная, а тут голос на грани.
— Люба, выручите. Девушка, которая должна играть фею, заболела. Николай есть, музыка есть, подарки готовы, а второй человек выпал. Мне нужен не возраст, мне нужен кто-то, кто не растеряется с детьми. Вы же их знаете. Текст короткий, всё покажем. Это оплачивается отдельно, я не прошу бесплатно из хорошего отношения.
Я рассмеялась от ужаса.
— Марина, мне пятьдесят восемь. У феи, по-моему, другие требования к лицу и талии. Я могу чай разлить, куртки принять. На сцену — это вы слишком сильно в меня верите.
Она выдохнула.
— Мне нужна не реклама крема. Мне нужен человек, который увидит ребёнка, если тот испугается. Молодая актриса прекрасная, но сейчас её нет. Вы можете отказаться. Просто подумайте до вечера, ладно?
Я отказалась мысленно три раза. Потом позвонила дочери. Она сначала смеялась, потом вдруг сказала:
— Мам, попробуй. Ты дома все наши семейные истории так рассказываешь, что мы по пятому разу слушаем. Только не соглашайся из чувства долга. Если совсем не хочешь, не надо. А если страшно, это другое.
Я положила трубку и долго смотрела на свою обычную кофту. Страшно было. Не хотелось выглядеть смешной так, чтобы другим неловко. Смешной по собственной воле я ещё умела, а по чужому сценарию — не знала.
Согласилась на одну программу. Сразу сказала: если после неё пойму, что не моё, следующих не беру. Марина обрадовалась так, что я испугалась ещё сильнее.
Партнёром оказался мужчина шестидесяти двух лет, Игорь. Играл Святого Николая много лет, в обычной жизни работал в мастерской. Пришёл на репетицию с термосом, пакетом запасных шнурков и таким спокойствием, что рядом захотелось просто сесть.
— Главное, не кричать, когда они кричат, — сказал он. — И не торопиться спасать каждый кусок программы. Если что-то не получилось, это не пожар. Дети иногда лучше нас придумывают, что дальше. Вы их слушайте, а текст я подхвачу.
Я кивнула, записывая. Потом спросила, как не забыть слова. Он пожал плечами:
— Забудете. Я тоже забываю. И что? Мы не в суде показания даём. Помните, зачем пришли: чтобы им было хорошо, а не чтобы Марина проверила память.
Мне понравился этот человек. Не сделал из моего страха ни слабость, ни подвиг.
На репетиции всё шло терпимо. На празднике сразу пошло иначе. Музыка началась раньше, я запуталась в накидке, один ребёнок заплакал, потому что борода у Николая слишком большая. Я вышла, остановилась, улыбнулась так напряжённо, что сама почувствовала щёки.
И тут мальчик в первом ряду громко сказал:
— Вы как моя бабушка. Только блестящая.
Взрослые замерли. Кто-то попытался его одёрнуть. Я посмотрела на мальчика, потом на свою накидку.
— Значит, бабушка у тебя хорошая. Мне приятно. А блеск потом, боюсь, ещё неделю по всей квартире собирать буду. У фей тоже уборка есть, представляешь?
Он засмеялся. Другие дети тоже. Я выдохнула. Возраст, который я принесла на сцену как недостаток, оказался просто знакомым лицом.
Потом попросила мальчика помочь держать мешочек с бумажными снежинками. Он подошёл важно, сразу перестал комментировать. Девочка рядом заявила, что снежинки неправильные. Я спросила, какие правильные. Она объясняла минуту, пока Игорь не предложил проверить, не знает ли она заодно дорогу к зимнему лесу. Девочка знала. Конечно знала.
Программа пошла живее. Не как на репетиции, но пошла. Я перестала выдавливать из себя волшебный голос. Говорила своим, чуть тише обычного, чтобы прислушивались. Одному мальчику не хотелось участвовать в игре, он стоял возле мамы. Я не тянула за руку, сказала, что он может быть нашим наблюдателем и потом сообщить, всё ли честно. Он кивнул и остался. Через десять минут подошёл сам.
Игорь всё время был рядом, но не заслонял. Подхватывал, если я сбивалась, иногда сам намеренно ошибался, дети поправляли. Я видела, как он работает: не изображает доброго дедушку в пустоте, а замечает, кто устал, кто боится, кто слишком разошёлся. Это было настоящее ремесло, не просто костюм.
В середине я потеряла шапку. Она сползла, зацепилась за рукав и упала. Волосы распались, на лбу след от резинки. Я застыла. Мальчик с мешочком поднял и протянул:
— У вас волшебство отвалилось.
Я засмеялась в голос.
— Ничего. Главное осталось. Шапка у нас для красоты, а волшебство в людях. Держи пока, ты надёжный.
Он держал до конца, не выпустил ни разу. Потом торжественно вернул. Я поблагодарила так серьёзно, как он заслуживал.
Когда дети получили подарки, я думала, всё. Можно уйти, вытереть лоб, перестать быть люстрой. Но ко мне подошла женщина с девочкой лет шести. Девочка всё время молчала, стояла в стороне. Я заметила её, но не тревожила.
Мама тихо сказала:
— Вы не переодевайтесь ещё, пожалуйста. Она хочет сфотографироваться, только ей надо привыкнуть. У неё бабушка далеко, они давно не виделись. Она весь праздник шептала, что фея разговаривает так же. Можно просто рядом посидеть? Не надо её просить улыбаться.
Я села на стул. Сняла с соседнего места свою сумку, показала девочке, что свободно. Она подошла не сразу. Потом присела на самый край, положила ладони на колени. Я не обнимала, не расспрашивала. Сказала, что в этом костюме ужасно жарко, хотя по названию должна мёрзнуть.
Девочка улыбнулась. Спросила, где я храню снег. Я ответила, что сегодня снег бумажный, настоящий пока на улице сам справляется. Она подумала и рассказала, как у бабушки снег застревал в воротах. Мы поговорили о воротах, лопате, варежках. Мама сделала фотографию. Очень тихий кусок праздника, который я запомнила сильнее громких игр.
После сидела за кулисами, пила чай из Игорева термоса. Ноги гудели, плечо ныло от накидки, на носу блестела неизвестно откуда взявшаяся пыльца.
— Ну что, — спросил он, — будете ещё?
Я посмотрела на костюм.
— Сегодня скажу нет. Завтра, возможно, передумаю. Мне понравилось, но я устала так, будто разгрузила магазин. Только приятнее. И страшнее.
Он засмеялся.
— Правильный ответ. Не надо обещать на радости десять праздников. Марина сейчас прибежит и захочет. Скажите, когда сможете, не когда ей удобно.
Марина действительно прибежала. Благодарила, предложила следующие даты. Я взяла список, выбрала две. Не всё, не через силу. Она не стала уговаривать, кивнула и сразу отметила оплату. Я почувствовала себя не доброй тётей, которая всех спасла, а человеком, хорошо сделавшим непривычную работу.
Дома муж встретил меня в коридоре. Посмотрел на лицо и начал смеяться: блеск был в бровях, на щеке, даже на шее.
— Ты что, с ёлкой подралась?
Я сняла сапоги и села прямо на пуфик.
— Победила. Но не окончательно, часть её поехала со мной.
Он принёс чай, помог вытряхнуть из сумки бумажную снежинку. Я рассказывала, перебивая сама себя, показывала фотографии. Муж слушал и улыбался. Потом сказал, что давно меня такой не видел: не просто уставшей после полезного дня, а довольной собой без извинения.
Я задумалась. Да, было что-то такое. Я не стала моложе, не открыла великое призвание. Просто согласилась на одну смешную вещь, которую раньше сразу отдала бы молодым.
Через неделю в центре ко мне подбежал тот мальчик. Без костюма он меня узнал мгновенно.
— Вы фея! А почему обычная?
Я присела рядом.
— Потому что у фей тоже выходной. И продукты надо покупать. Ты шапку тогда отлично охранял, я помню.
Он расплылся в улыбке, побежал к маме рассказывать. Я стояла с пакетом молока, совершенно обычная, и чувствовала странную радость от того, что кто-то помнит меня не только по работе у стойки.
В январе мы с Игорем и Мариной встретились без костюмов. Обсуждали, что получилось, что менять. Заказали еду, смеялись над упавшей шапкой. Игорь пришёл с женой, она шила ему часть костюма и знала все его сценические промахи. Рассказала несколько таких, что я почти перестала стесняться собственных.
Дружба получилась рабочая, тёплая, без обязательства становиться близкими мгновенно. Иногда зовут помочь на другом событии, иногда я отказываюсь. Весной уже не фея, а ведущая маленькой игры во дворе. Мне всё ещё страшно перед началом. Зато потом легче.
А фотографию с тихой девочкой я не выкладывала. Мама прислала мне лично, поблагодарила. Храню в телефоне. На ней я в серебристой накидке, без шапки, растрёпанная. Девочка сидит рядом и смотрит не в камеру, а на меня. Ничего идеального. Но когда у меня опять появляется мысль, что после пятидесяти восьми лучше не пробовать смешное и новое, я смотрю на этот снимок.
Потом закрываю телефон, расчёсываю блеск, который каким-то образом всё ещё находится в волосах, и думаю: шапка действительно была не главным. Хорошо, что я это успела проверить.
