— Таня, отойди пока. Ты в фартуке. Мы сейчас с Ларочкой красиво снимемся, а потом и тебя.
Татьяна держала в руках блюдо с рыбой. Горячее нужно было поставить на стол, но между стульями стояла сумка сестры, а у серванта Борис уже поднял телефон.
— Мам, я только поставлю.
— Ну поставь и выйди на секундочку. Ларочка далеко едет, ей надо успеть нормально сфотографироваться.
Лариса поправила матери воротник праздничной блузки. Антонине Павловне исполнилось семьдесят девять. Она сидела в своём большом кресле, рядом с букетом, который привезла младшая дочь, и выглядела довольной.
Татьяна осторожно протиснулась между стульями. Обожгла палец о край блюда, поставила рыбу и вышла в коридор.
Из комнаты донеслось:
— Улыбаемся. Ещё одну. Мам, подбородок чуть выше.
Потом все засмеялись. Антонина Павловна не умела смотреть в телефон, обязательно переводила взгляд на того, кто говорил. Лариса обняла её за плечи, и Борис сделал ещё несколько снимков.
Татьяна стояла возле зеркала в прихожей. Фартук был старый, серый, с маленьким пятном возле кармана. Она привезла его сюда лет восемь назад, когда помогала матери делать заготовки. С тех пор фартук так и висел на крючке за кухонной дверью. Стоило Татьяне войти в квартиру, рука сама тянулась его снять.
Под фартуком было новое платье. Синее, с мелким светлым рисунком. Татьяна купила его специально к маминому дню рождения и с утра привезла на вешалке, чтобы не испачкать, пока готовит.
Переодеться успела. Снять фартук — нет.
— Тань, лимон где? — крикнула мать.
Татьяна вернулась на кухню.
— Уже нарезан. Сейчас принесу.
Когда она принесла лимон, Борис убрал телефон. Лариса села за стол, Антонина Павловна поправляла цветы в вазе. Про фотографию с Татьяной никто не вспомнил.
Борис посмотрел на жену и тихо сказал:
— Снимем потом.
Она кивнула. В этом «потом» помещалась удивительно большая часть её жизни.
Потом допьёшь чай. Потом отдохнёшь. Потом съездишь. Ларочке сейчас важнее, Ларочка далеко, Ларочка редко бывает, а ты у меня своя, рядом, ты поймёшь.
За столом Антонина Павловна несколько раз благодарила младшую дочь за букет.
— Какие дорогие, наверное. Ты зря тратилась. У тебя самой столько всего.
Лариса отмахивалась, улыбалась, подкладывала матери салат.
— Мам, обычные цветы. Не начинай.
Татьяна съела две ложки картошки и пошла за хлебом. Хлеб стоял на подоконнике, но Антонина Павловна не любила, когда гости вставали из-за стола. Гостями почему-то считались все, кроме Татьяны.
Борис поднялся следом.
— Я возьму.
— Сиди, Боря, — сказала тёща. — Таня знает, где.
— Я тоже знаю, где подоконник.
Он сказал спокойно, без улыбки. Антонина Павловна посмотрела на него удивлённо, потом отвернулась к Ларисе.
— Как у тебя работа? Опять отчёты?
Лариса работала бухгалтером в небольшой компании в соседнем городе. До матери ехала почти два часа, если попадала на удобную электричку. Приезжала раз в три-четыре недели, иногда реже. Татьяна жила в пятнадцати минутах ходьбы и заходила через день, а в последнее время почти каждый.
Это различие давно стало объяснением всего.
Если Лариса привозила продукты, мать говорила: «Ехала с сумками, бедная». Если продукты приносила Татьяна, выяснялось, что яблоки слишком твёрдые, а молоко надо было другое.
Если Лариса звонила вечером, Антонина Павловна выключала телевизор и садилась удобнее. Если звонила Татьяна, мать могла сказать: «Потом, сериал идёт», — а через час перезвонить, потому что закончилась соль.
Татьяна знала все эти мелочи наизусть. От этого они не становились менее обидными. Только стыднее было о них говорить: пятьдесят семь лет, муж, взрослая дочь, внук, а она всё ещё считает, кому мама больше обрадовалась.
После горячего позвонила Вера. Татьянина дочь не смогла приехать: Егор простыл, и она решила не везти его к прабабушке. Мальчик показал по видеосвязи нарисованный букет и громко спросил:
— А моя бабушка где?
— На кухне, — ответила Антонина Павловна. — У неё там дела.
— Позови. Я ей тоже хотел показать.
Лариса взяла телефон и пошла на кухню.
Татьяна стояла у раковины и смывала с ножа липкий крем. Торт она испекла вчера после смены. Украшение не получилось, пришлось переделывать до полуночи. Теперь мать рассказывала в комнате Борису, что Ларочка хотела привезти торт из хорошей кондитерской, но Таня зачем-то уже свой сделала.
— Тебя Егор зовёт, — сказала сестра.
Татьяна вытерла руки о фартук и улыбнулась в экран.
— Привет, мой хороший. Что у тебя там?
Егор показывал рисунок. Цветы были фиолетовые, с длинными зелёными стеблями, один почему-то рос вниз. Татьяна внимательно выслушала объяснение: этот цветок наклонился, потому что устал.
— Бывает, — сказала она.
Вера посмотрела на мать поверх головы сына.
— Ты опять не сидишь?
— Я сейчас. Тут чуть-чуть осталось.
— Мам.
— Потом поговорим.
Лариса наблюдала за ней, прислонившись к холодильнику.
— Тань, давай я что-нибудь сделаю.
— Уже всё.
— Посуду хотя бы.
— Там пять тарелок. Садись к маме. Ты же редко.
Слова вылетели сами. Татьяна услышала их и рассердилась ещё сильнее — теперь уже на себя.
Лариса пожала плечами и ушла.
В половине седьмого она начала собираться. Электричка уходила через сорок минут, до станции нужно было ехать на автобусе. Антонина Павловна сразу забеспокоилась: успеешь ли, не холодно ли, не вызвать ли такси.
Татьяна сложила сестре еду в контейнеры.
— Не надо так много, — сказала Лариса.
— Бери. Завтра не готовить.
Мать проводила младшую дочь до двери, долго держала за руку и просила звонить, когда доедет. Потом вернулась в комнату, посмотрела на стол и устало вздохнула.
— Ну вот, праздник закончился.
Татьяна стояла рядом. Борис тоже ещё не ушёл.
Праздник, однако, закончился.
— Мам, я завтра не зайду, — сказала Татьяна.
Антонина Павловна подняла голову.
— Почему?
— Мы с Борисом едем смотреть диван. Договорились давно.
— А остатки кто разберёт? И пол тут липкий.
— Остатки я сейчас уберу. Пол помоем. Завтра у тебя всё будет.
— Я не про еду. Просто зайти не можешь?
Татьяна посмотрела на мужа. Борис не кивал ей ободряюще, не делал страшных глаз. Ждал, что она ответит сама.
— Завтра не могу.
Антонина Павловна поджала губы.
— Конечно. День рождения прошёл, можно забыть.
Татьяна не стала отвечать. Убрала еду в холодильник, подписала контейнеры, вытерла стол. Борис вымыл пол, пока она собирала свою посуду. Мать сидела в комнате с телевизором и громко вздыхала, когда они проходили мимо.
На улице уже было темно. Борис нёс сумку с пустыми формами для выпечки. Татьяна шагала рядом и думала о том, что забыла убрать лимон. Он высохнет на тарелке. Нужно было завернуть.
— Не возвращайся, — сказал Борис.
Она остановилась.
— Я ничего не сказала.
— У тебя лицо, будто ты оставила включённый утюг.
— Лимон не убрала.
Борис некоторое время смотрел на неё, потом осторожно перехватил сумку другой рукой.
— Тань. Лимон переживём.
Дома Татьяна сняла платье и обнаружила на рукаве жирное пятно. Она сразу понесла его в ванную, намочила, стала застирывать.
Борис вошёл в дверь и прислонился плечом к косяку.
— Ты на фотографии так и не попала.
— Забылось.
— Я не забыл. Ты всё время уходила.
Татьяна тёрла ткань.
— Там работа была.
— Я знаю. Я видел.
— Что ты от меня хочешь, Борь?
Он помолчал.
— Чтобы завтра мы действительно поехали за диваном.
Она выключила воду.
Старый диван у них просел ещё зимой. Борис подкладывал под сиденье доску и шутил, что скоро получится скамейка. Они собирались выбрать новый весной, потом летом. Каждый раз возникало что-то важнее: матери нужны шторы, матери неудобно ехать в магазин, у матери сломался смеситель, у матери плохое настроение и лучше не оставлять её одну.
Ничего из этого не было выдуманным. Но и доска в их диване тоже существовала.
— Поедем, — сказала Татьяна.
Ночью мать позвонила в половине одиннадцатого.
Татьяна подхватила телефон так быстро, что уронила очки.
— Что случилось?
— Ты куда большую кастрюлю дела?
— В нижний шкаф, мам. Как всегда.
— Я там не вижу.
— Справа, за сковородой.
— А зачем ты её туда убрала? Мне теперь наклоняться.
Татьяна закрыла глаза.
— Достану послезавтра.
— Я завтра суп хотела.
— У тебя полный холодильник еды после праздника.
— Понятно. Даже кастрюлю некому подать.
Татьяна лежала с телефоном у уха и смотрела в потолок. Борис молчал рядом. Она знала, что он не спит.
— Мам, возьми маленькую. Она стоит на плите. Большую достану послезавтра.
Мать помолчала, потом сказала короткое «ладно» и отключилась.
Татьяна ещё долго не могла уснуть. Ей всё казалось, что Антонина Павловна сейчас полезет в шкаф, потеряет равновесие, упадёт, и виновата будет она — из-за дивана, который вполне мог подождать ещё неделю.
Утром в семейном чате появилась фотография: мать в кресле, Лариса рядом, цветы на переднем плане.
Подпись была короткая.
«Моя радость приехала».
Борис увидел фотографию раньше Татьяны. Ничего не сказал, только положил телефон экраном вниз.
— Выезжаем в десять? — спросил он.
— Давай в одиннадцать. Я сначала позвоню маме.
Он кивнул. Татьяна ждала возражения и уже приготовила ответ, но спорить было не с кем.
Антонина Павловна сказала, что спала плохо. Потом подробно рассказала, как Лариса добралась домой, как устала, как ей сегодня опять разбирать рабочие бумаги.
— Мам, кастрюлю нашла?
— Нашла. Соседку попросила, она достала. Люди-то помогают.
Татьяна почувствовала знакомый укол.
— Хорошо.
— Ты во сколько придёшь?
— Я вчера сказала: сегодня не приду.
— Я думала, ты передумаешь. У тебя всё равно выходной.
Татьяна посмотрела на Бориса. Он чистил яблоко над мусорным ведром, стараясь снять кожуру одной длинной полосой. Делал это всегда, с молодости. Когда получалось, поднимал полоску и показывал ей, как мальчишка удачный фокус.
Сегодня не показывал.
— Именно поэтому мы едем по своим делам, — сказала Татьяна. — Позвоню вечером.
В мебельном магазине она никак не могла выбрать. Один диван казался слишком большим, другой слишком светлым, третий — дорогим. Борис садился на каждый, проверял, не проваливается ли, и терпеливо ждал.
Татьяна всё время смотрела на телефон.
— Давай этот, — сказала наконец, почти не глядя на серый диван возле выхода.
— Тебе нравится?
— Нормальный.
— Тань, мы полгода собирались. Ты хотя бы сядь.
Она села. Сиденье оказалось жёстким, спинка низкой. Татьяне захотелось сказать, что сойдёт, но Борис уже видел по лицу.
— Не нравится.
— Можно привыкнуть.
Он присел рядом.
— У нас дома доска есть. К ней уже привыкли. Если покупать, давай то, что нам удобно.
Татьяна вдруг устала так сильно, что почти разозлилась на него. От неё снова чего-то хотели. Только на этот раз хотели, чтобы она прислушалась к себе, а это оказалось сложнее, чем принести лимон или помыть пол.
Они выбрали другой диван, с высокой спинкой, спокойного коричневого цвета. Доставка была свободна на следующую субботу. Татьяна сразу сказала, что в субботу не сможет: нужно к матери.
Борис посмотрел на продавца.
— Мы ещё обсудим время.
Когда отошли в сторону, он спросил:
— А почему именно в субботу?
— Я обычно в субботу убираюсь.
— Можно в пятницу? Или в воскресенье? Или половину в другой день?
Татьяна открыла рот и закрыла.
У матери действительно не было никакой причины ждать уборку именно в субботу, кроме той, что так сложилось много лет назад. С тех пор Татьяна сменила работу, у неё появился внук, Борис стал работать по другому графику, а суббота осталась занята навсегда.
— Давай доставку на субботу, — сказала она.
После магазина они зашли пообедать. Не в кафе с белыми скатертями, а в обычную столовую возле остановки. Борис взял суп, Татьяна — гречку с котлетой. Пока стояли в очереди, она подумала, что матери нужно было оставить суп в маленькой кастрюле, а не в контейнере.
Поймала себя на этой мысли и почти рассмеялась.
— Что? — спросил Борис.
— Ничего. Я опять на чужой кухне, хотя стою здесь.
Он не стал отвечать. Подвинул ей поднос.
В понедельник после смены Татьяна всё-таки пошла к матери. В прихожей стоял пакет с пустыми банками.
— Заберёшь, — сказала Антонина Павловна. — Мне мешают.
Татьяна разделась, повесила куртку. Увидела фартук и оставила его на крючке.
— Мам, я на полчаса. Потом домой.
— А что у тебя дома случилось?
— Ничего. Просто хочу домой.
Мать посмотрела на неё внимательно.
— Борис что-то говорит?
— Говорит. Что мы давно не бываем вместе в выходные. Но решение моё.
Антонина Павловна отвернулась к телевизору.
— Конечно. Муж важнее матери.
Татьяна села на стул. Обычно такие слова заставляли её вставать и начинать что-нибудь делать — словно действие могло доказать любовь лучше любого ответа.
— Мне важны и ты, и муж, — сказала она. — И я сама тоже.
— У тебя какие-то новые разговоры.
— Новые. Потому что старые ничего не меняют.
Мать долго молчала. Потом попросила достать коробку со старой посудой, которая стояла на верхней полке.
— Зачем сегодня?
— Посмотреть хочу. Там чашки. Ларочка говорила, у неё такая разбилась.
Татьяна сняла коробку и поставила на стол. Внутри лежал сервиз, которым не пользовались уже лет десять. Чашки были целые. Только одна, без блюдца, когда-то принадлежала отцу: он любил большие кружки и к этому сервизу отношения почти не имел, но почему-то его чашка хранилась именно здесь.
— Эту Ларочке отложи, — сказала мать, показывая на пару с синим ободком. — Она любит красивое.
Татьяна осторожно поставила чашку на стол.
— А я что люблю, мам?
Антонина Павловна посмотрела на неё удивлённо.
— Ты? Ты у нас практичная.
Ответ был готов мгновенно. Он объяснял, почему одной можно дарить красивое, а другой — то, что пригодится. Почему одной нужно отдыхать после дороги, а другой можно ещё немного постоять у плиты. Практичная, сильная, удобная старшая дочь.
Татьяна запаковала чашку для сестры, накрыла коробку и поставила обратно.
— В субботу я не приду. Нам диван привезут.
— На целый день?
— Нам нужно старый разобрать, вынести, комнату убрать. Да, на целый день.
— Попроси Бориса. Мужчина же.
— Мы будем делать вместе.
Антонина Павловна поджала губы.
— А я, значит, подожду.
Татьяна встала.
— В пятницу зайду после работы. Куплю продукты, поменяю постель. В воскресенье позвоню.
Она ушла, не дожидаясь согласия, и всю дорогу домой чувствовала себя так, будто оставила мать на вокзале без билета. Хотя мать сидела в тёплой квартире, с едой, телефоном и соседкой через стену.
Во вторник позвонила Лариса.
— Тань, вы что там опять?
Слово «опять» прозвучало прежде, чем сестра узнала хоть что-нибудь от неё.
— Что мама сказала?
— Что ты перестала приходить. Что Борис недоволен. Что она вам мешает.
Татьяна стояла в пункте выдачи, где работала, между стеллажом с посылками и столом. Через пять минут должен был закончиться перерыв. Она смотрела на серую стену и старалась говорить ровно.
— Я была вчера. До этого в субботу с восьми утра до девяти вечера готовила и убирала после праздника. В воскресенье один день занималась своими делами.
— Я же не обвиняю. Просто спрашиваю.
— Ты сказала: «Что там опять».
Лариса вздохнула.
— Ты всё время цепляешься к словам. Мамина манера такая, ты знаешь. Ей семьдесят девять.
— Я знаю, сколько ей лет. Я ей торт с этими цифрами делала.
Сестра замолчала. Потом сказала тише:
— Тань, давай без этого. Я далеко. Мне тоже тяжело слушать, что у неё всё плохо.
— Тогда приезжай в субботу. Помоги ей. Мне диван привозят.
— В эту?
— В эту.
— У меня дела.
— У меня тоже.
Они обе замолчали. Татьяна слышала, как на другом конце кто-то печатает на клавиатуре. Лариса, видимо, тоже разговаривала с работы.
— Я посмотрю, — сказала младшая сестра. — Но ты тоже пойми. У тебя она рядом.
— Именно поэтому всё время получается, что у меня её дела рядом, а мои дела могут подождать.
Лариса не нашла ответа и закончила разговор.
Вечером Татьяна впервые записала, что делает для матери за неделю. Не для того, чтобы предъявить счёт. Она сама не понимала, куда уходят часы.
Продукты. Получить заказ. Отнести обувь в ремонт. Купить лампочку. Забрать результаты уже пройденного обследования. Сходить вместе туда, где мать не любила разбираться одна. Оплатить то, что ей неудобно было оплачивать с телефона. Найти потерянный пульт. Помыть окна. Постирать шторы. Перебрать вещи в шкафу, потому что «всё куда-то делось».
Некоторые дела занимали десять минут. Но до них нужно было дойти, после них уйти, между ними выслушать просьбы на завтра.
Борис принёс ей чай.
— Считаешь?
— Пытаюсь понять.
Он сел напротив.
— Ты иногда сюда приходишь только ночевать. Я давно хотел сказать. Но у тебя мама, и я каждый раз сам себя останавливал.
Татьяна посмотрела на мужа. Ей захотелось возразить, что это несправедливо: она и дома готовит, и стирает, и всё помнит.
Потом поняла, что он говорит не о приготовленном ужине.
— Ты одиноко себя чувствуешь?
Борис пожал плечами.
— Иногда. Особенно когда мы сидим вместе, а ты всё время ждёшь звонка.
Татьяна положила ручку.
Впервые за долгое время рядом с материнским одиночеством появилось ещё одно. И оно тоже принадлежало человеку, которого она любила.
В пятницу Татьяна принесла продукты, поменяла постель и вымыла ванную. Мать ходила за ней по квартире, показывая то одну мелочь, то другую.
— Здесь пыль. И занавеска зацепилась. И посмотри, что у меня с телефоном, фотографии куда-то делись.
Татьяна делала, что успевала. В семь сказала, что уходит.
— Ты ещё чай не пила.
— Давай попью. Только десять минут.
Антонина Павловна сразу оживилась. Достала конфеты, расспросила про Веру и Егора. Минут пять они разговаривали хорошо, спокойно, почти так, как Татьяне всегда хотелось. Потом мать сказала:
— Ларочка завтра не сможет. У неё голова болит.
— Она мне не звонила.
— Не хотела тебя расстраивать. Ты и так на неё сердита.
— Я не сердита. Я попросила помочь.
— Ну а кто маме поможет, кроме тебя? Ты у меня такая надёжная.
Татьяна держала чашку двумя руками. Похвала была тёплая, желанная. Стоило принять её без вопросов — и можно было снова отменить диван, перенести жизнь, заслужить ещё несколько добрых слов.
— Я помогла сегодня, мам. Завтра у меня свой день.
Мать убрала конфеты в коробку.
— Всё ты теперь считаешь.
В субботу Татьяна проснулась рано. Вместе с Борисом они сняли подушки со старого дивана, нашли под ним пропавшую ручку, две монеты и маленькую машинку Егора. Борис раскрутил крепления, Татьяна вымыла пол у стены. Доставка должна была приехать после двенадцати.
В десять позвонила мать.
— У меня телевизор не работает.
Татьяна застыла с тряпкой в руке.
— Что показывает?
— Ничего. Звук есть, а картинка не та.
— Какая не та?
— Какие-то значки. Я не понимаю. Приди посмотри.
Татьяна объяснила, какую кнопку попробовать. Мать нажала другую, рассердилась, сказала, что от этих объяснений только хуже.
Борис молча выпрямился. У него на лбу блестел пот: тяжёлую спинку нужно было вынести в коридор, и один он с ней не справлялся.
— Мам, сейчас не приду. Сфотографируй экран и пришли.
— Я тебе говорю, не понимаю. Как я сфотографирую?
Татьяна вдруг вспомнила вчерашнюю фотографию букета, которую мать сама отправила Ларисе с тремя сердечками.
— Так же, как цветы. Открой камеру и сфотографируй.
Мать отключилась.
Фотография пришла через четыре минуты. Телевизор был переключён на другой вход. Татьяна переслала снимок Борису, тот показал нужную кнопку на фотографии пульта, которую они попросили следом. Через десять минут всё заработало.
Антонина Павловна не поблагодарила. Написала: «Долго мучилась».
Татьяна поставила телефон на подоконник и пошла помогать мужу.
Новый диван привезли в час. Он не проходил в дверной проём с ножками, пришлось откручивать. Потом долго не находился пакет с креплениями. Потом выяснилось, что старый коврик мешает разложить спальное место.
Обычные неприятности. Они не делали день испорченным. В четыре часа Татьяна и Борис наконец сели рядом, усталые, голодные, с кружками чая.
— Удобно, — сказал Борис.
Татьяна откинулась на спинку.
— Очень.
Телефон снова зазвонил. На экране была Лариса.
— Тань, я у мамы. Ты сейчас приедешь?
Татьяна села прямо.
— Что случилось?
— Да ничего. Она сказала, ты обещала показать, где у неё чистое бельё. Я не могу найти.
Татьяна закрыла глаза.
— Ты же не могла. Голова болела.
— У кого?
— У тебя.
— Нет. Я вчера маме сказала, что приеду после обеда. Утром документы доделывала.
Татьяна посмотрела на Бориса. Он всё понял по её лицу и молча взял свою кружку обеими руками.
— Бельё в комоде в спальне, второй ящик сверху. Мама знает.
— Она говорит, ты переложила.
— Я не перекладывала.
Лариса отошла от матери: в трубке стало тише.
— Ты точно не приедешь?
— Точно. Ты справишься.
Сказала и почувствовала, что эта фраза адресована не только сестре. Ей самой тоже придётся справиться с тем, что без неё кто-то найдёт бельё не сразу.
Через час Лариса прислала сообщение: «Ты когда у неё была последний раз?»
Татьяна ответила: «Вчера. С пяти до половины восьмого».
Следом пришло: «Она сказала, с дня рождения не заходила».
Татьяна несколько раз перечитала сообщение. Потом набрала длинный ответ, стёрла, набрала снова и в конце написала только:
«Не обсуждай это через маму. Позвони мне, когда выйдешь».
Лариса позвонила вечером. Голос был усталый, растерянный.
— Я всё сделала. Постель нашла, лампочку в коридоре поменяла, продукты разобрала. Она потом сказала, что суп неправильный.
Татьяна не удержалась:
— А ты думала, тебя только обнимать будут?
Сестра замолчала.
Татьяна сидела на новом диване и вдруг услышала в собственной радости, что сестре тоже досталось, что-то некрасивое. Она ведь просила разделить заботы, а теперь словно надеялась, что Лариса не справится и её незаменимость наконец признают.
— Прости, — сказала она. — Это было злое. Я устала.
— Я тоже. И я не понимаю, почему мама сказала, что тебя не было.
— Потому что меня не было сегодня, когда ей захотелось. Вчерашнее уже не считается.
Лариса помолчала.
— Она ещё спросила, зачем я приехала без предупреждения.
Татьяна подняла голову.
— Ты же вчера предупредила.
— Да. Я даже сообщение показала. Она сказала, что я непонятно написала.
Долгое время сёстры разговаривали через мать. Не потому, что враждовали. Просто так было удобно. Мать знала, кто как живёт, передавала новости, объясняла настроение одной другой. Постепенно между ними вырос целый слой чужих пересказов.
Татьяна знала, что Лариса не любит оставаться у матери, потому что ей скучно. Лариса знала, что Татьяна не пускает никого заниматься мамиными делами, потому что считает остальных бесполезными.
Часть этого была правдой. Часть — нет. Проверять обеим казалось неприятным и мелочным.
— Я весной предлагала приехать на выходные, — сказала Лариса. — Когда у тебя Борис спину потянул. Мама сказала, ты не хочешь, чтобы я тут командовала.
Татьяна медленно поставила чашку на стол.
— Я просила её позвонить тебе. Сама не дозвонилась, ты была на работе.
— Она сказала обратное.
— А мне сказала, что ты занята и тебе не до нас.
Они замолчали.
Оказалось, в тишине между двумя взрослыми сёстрами помещается больше удивления, чем в самых громких взаимных претензиях.
— Тань, а деньги на помощь? — спросила Лариса.
— Какие деньги?
— Я с мая по шесть тысяч перевожу. Сказала маме, чтобы звала помощницу, когда тебе тяжело. Она говорила, ты сама не хочешь. Что чужих в дом не пускаешь.
Татьяна почувствовала, как у неё затекли пальцы.
— Я не знала про эти переводы.
— Ты правда не знала?
— Правда.
— А я думала, ты всё решаешь. Она так и говорит: Таня у меня хозяйка, я без неё ничего.
В другой вечер Татьяна обиделась бы на само предположение, что она распоряжается матерью и деньгами. Сейчас у неё не было сил даже на это.
— Давай встретимся без мамы, — сказала она. — Просто мы с тобой. Не на празднике, не у неё за столом.
— Когда?
— В следующие выходные. Я приеду к тебе.
Лариса удивилась.
— Ты ко мне?
— Да. Я у тебя сколько не была? Три года?
— Четыре.
Татьяна посмотрела на окно. На стекле отражалась их комната, новый диван, Борис с книгой. Четыре года она не могла выделить день, чтобы съездить к сестре, с которой была связана общим детством и десятками обид, многие из которых они даже не успели назвать.
— Значит, пора, — сказала она.
Утром мать позвонила сама.
— Ларочка на тебя не обиделась?
Татьяна сидела за завтраком.
— На что?
— Ну ты ведь не пришла. Она так ждала.
— Мы с ней договорились встретиться в следующие выходные.
Антонина Павловна помолчала.
— У меня?
— Нет. Я к ней поеду.
— Зачем так далеко? Здесь бы и увиделись.
— Мы хотим вдвоём поговорить.
Мать заговорила быстрее. У Ларисы маленькая квартира, ей неудобно, она устает, зачем создавать лишние хлопоты. Татьяна слушала и впервые не пыталась найти за каждым доводом отдельную причину для отмены.
— Мы уже договорились, мам. Ты что хотела? Как суп?
— Обычный суп. Ларочка, конечно, не так варит, как ты.
Раньше Татьяна обрадовалась бы. Наконец заметили. Наконец она лучше хоть в чём-то.
Сегодня похвала показалась ей слишком знакомой дверью, за которой снова ждал серый фартук.
— Привыкнешь к другому супу, — сказала она. — До вечера.
К сестре Татьяна поехала в следующее воскресенье. Взяла небольшой пакет фруктов и книгу, которую давно обещала. Еды не готовила. Лариса сказала, что они пообедают вместе, и Татьяна решила поверить, что взрослый человек сумеет её накормить.
Ларисина квартира была светлая и тесная. На балконе стояли горшки с растениями, в кухне — маленький стол, за который двое помещались с трудом. Татьяна ожидала порядка, красивой посуды, беззаботной жизни любимой дочери.
Увидела стопку рабочих бумаг, сушилку с бельём посреди комнаты и треснувшую плитку возле раковины.
— Всё собираюсь починить, — сказала Лариса, заметив её взгляд. — Руки не доходят.
Татьяна едва не ответила: «Я бы давно». Вовремя остановилась.
Они выпили кофе. Потом Лариса поставила на стол запеканку, и Татьяна впервые за долгое время ела у сестры, не вставая за солью, хлебом и дополнительными тарелками.
— Я правда завидовала, — сказала Лариса неожиданно.
Татьяна подняла глаза.
— Чему?
— Тому, что мама тебе доверяет. Ты всё знаешь, всё решаешь. Мне она всегда говорит: сиди, отдохни, ты не умеешь, Таня сделает лучше.
Татьяна не сразу нашла слова.
— Я думала, тебе нравится.
— Сначала нравилось. Пока маленькая была. Потом удобно стало. Приехала, посидела, уехала. Но когда я после развода хотела у неё пожить неделю, она сказала, что у меня характер тяжёлый и мы не уживёмся. А тебя приводит в пример: Таня никогда лишнего не скажет.
Татьяна смотрела на младшую сестру и впервые видела не только ту девочку, ради которой ей велели уступать.
Лариса тоже была взрослой женщиной с усталостью, треснувшей плиткой и привычкой заранее улыбаться матери. Просто её роль требовала другой улыбки.
За обедом они впервые спокойно вспомнили детство. Без матери, которая обязательно поправляла бы: всё было не так, вы ещё маленькие были, ничего не понимали.
Татьяна помнила, как должна была забирать сестру из кружка, хотя у неё самой в это время встречались подруги. Лариса помнила, как старшая приходила сердитая и всю дорогу молчала, а дома говорила матери, что больше за ней не пойдёт.
Татьяна помнила своё выпускное платье, которое перешивали из маминого. Ларисе через семь лет купили новое. Лариса не знала, что это осталось обидой на всю жизнь: ей объяснили, что Таня сама любила шить и хотела особенное.
— Я ненавидела тот рукав, — сказала Татьяна. — Он всё время поднимался.
— Я думала, ты гордилась платьем.
— Я так и говорила. Чего расстраивать маму, денег же не было.
Они смеялись, потом замолкали. Оказалось, одинаковые комнаты, одни родители и общие фотографии не означают одинакового детства.
Лариса рассказала, что в школе боялась показывать четвёрки: мать говорила, что у Тани и без помощи всё получается, а с младшей столько возни. Татьяна удивилась. Ей казалось, Ларису всегда только жалели.
— Жалели, — согласилась сестра. — И заодно объясняли, что я слабая. Ты умная, а я хорошенькая. Ты справишься, а меня надо беречь. Я долго сама в это верила.
— А я думала, если перестану справляться, меня вообще не за что будет любить.
После этих слов стало тихо.
Татьяна сказала их почти случайно. Не готовила, не репетировала. И сама испугалась, насколько точно получилось.
Лариса положила ладонь на стол рядом с её рукой. Не обняла сразу, не сказала, что всё ерунда и мама любит одинаково.
— Наверное, мы с тобой обе устали от своих должностей, — произнесла она.
Перед отъездом они решили, что разговаривать с матерью будут вместе. Не предъявлять список старых обид за пятьдесят лет. Для первого разговора выбрать настоящее: помощь, звонки, деньги, возможность каждой иметь собственные планы.
Татьяна хотела сразу составить подробное расписание. Лариса остановила её.
— Подожди. Мы опять всё за маму решаем. Она же сама многое может. И не всё ей нужно так, как ты привыкла делать.
Татьяна почувствовала раздражение. Понятно, приехала на один день и уже объясняет.
Потом вспомнила, зачем они встретились.
— Хорошо. Спросим её.
Антонина Павловна не обрадовалась, когда дочери пришли вместе в следующую субботу. Сначала решила, что они устроили сюрприз, засуетилась, стала доставать чашки. Потом увидела, что Татьяна не идёт на кухню привычным быстрым шагом, а садится в комнате рядом с сестрой.
— Вы чего такие серьёзные?
Лариса начала сама.
— Мам, мы хотим договориться, как помогать тебе дальше. Таня устала. Я тоже должна участвовать. И мы выяснили, что часто не понимаем, что на самом деле нужно.
— Я никого не заставляю, — сразу сказала мать. — Не хотите — не надо.
— Мы хотим, — ответила Татьяна. — Но я не могу приходить каждый день и отменять всё своё.
— Никогда ты каждый день не ходила.
Татьяна почувствовала, как поднимается злость. Рука сама потянулась к телефону, где лежал список. Можно было открыть даты, звонки, покупки и начать доказывать каждую минуту.
Она не стала.
— Давай не спорить про слово «каждый». Я прихожу часто. Хочу, чтобы у меня были дни, когда я могу заранее планировать свою жизнь.
Антонина Павловна повернулась к Ларисе.
— Это Борис её настраивает.
— Нет, — сказала Татьяна.
— У тебя своего мнения раньше такого не было.
— Было. Я не говорила.
Лариса придвинула стул ближе.
— Мам, а почему ты сказала мне, что Таня не приходила после дня рождения? Она была накануне, поменяла тебе постель.
Мать подняла глаза к потолку, словно вопрос был глупым.
— Я имела в виду, что не пришла в субботу. Вы всё теперь буквально понимаете.
— А мне сказала, что у Ларисы болит голова и она не приедет, — добавила Татьяна.
— Она часто жалуется на голову. Я думала, устанет.
— Я сказала, что приеду после обеда, — произнесла Лариса. — Ты знала.
Антонина Павловна замолчала. Потом выпрямилась в кресле.
— Вы пришли меня допрашивать? На старости лет я ещё перед собственными детьми отчитываться должна?
Татьяна давно знала эту точку разговора. После неё нужно было отступить. Сказать, что никто никого не допрашивает, налить чай, перевести тему. Иначе мать могла расплакаться, а плачущая мать всегда означала, что дочь зашла слишком далеко.
Лариса тоже знала. Сёстры посмотрели друг на друга.
— Мы спрашиваем, почему нам сказали разное, — сказала Татьяна. — Потому что потом мы сердимся друг на друга и каждая думает, что другая не хочет помочь.
Мать отвернулась к окну.
— Мне хотелось, чтобы ты тоже пришла.
Ответ был такой простой, что обе дочери не сразу его приняли.
— Но я сказала, что не могу, — произнесла Татьяна.
— Ты всегда могла. Раньше.
Никто не заговорил сразу. За стеной у соседей работал пылесос. Антонина Павловна поправляла край покрывала на кресле, разглаживая одну и ту же складку.
— Мне страшно, когда я одна, — сказала она наконец. — Вы все разошлись по своим жизням. А я тут сижу. Телевизор, окно, магазин. Позвоню — у всех дела.
Татьяна почувствовала, как прежняя обязанность поднимается в ней почти физически. Сейчас нужно было пообещать приходить чаще. Сразу. Чтобы матери не было страшно.
Но Лариса спросила:
— Тебе нужно, чтобы мы делали дела, или чтобы сидели с тобой?
— Всё нужно. Я что, сама не понимаю?
— Понимаешь. Поэтому и спрашиваем.
Антонина Павловна посмотрела на младшую дочь с непривычным раздражением. Обычно Лариса говорила мягко и вовремя отступала. Теперь рядом с ней сидела Татьяна, и отступать одной становилось труднее.
Разговор шёл долго и неровно. Мать несколько раз объявляла, что помощь ей вообще не нужна. Потом вспоминала окна, тяжёлые сумки и верхние полки. Сёстры записывали, откладывали, возвращались к списку.
Выяснилось, что часть продуктов можно заказывать заранее, а не приносить по одному пакету через день. Что бельё в комоде нужно разложить так, как удобно матери, а не как удобно Татьяне. Что большую кастрюлю стоит поставить на доступную полку, а не каждый раз героически доставать.
Татьяна слушала и чувствовала, как неприятно признавать: некоторые постоянные просьбы появлялись из порядка, который она сама однажды установила.
— Я думала, так лучше, — сказала она, когда мать пожаловалась на шкаф.
— Тебе лучше. Ты высокая, тебе всё видно.
Это было справедливо.
Татьяна встала, открыла шкаф и переставила две полки. Лариса помогла перенести посуду. Антонина Павловна сама показала, где хочет держать чашки.
Денежный разговор оказался труднее.
Лариса спросила про переводы. Мать сразу сказала, что ничего не потратила на себя лишнего. Часть ушла на продукты, часть лежит на замену окна в спальне.
— Я не обвиняю тебя в том, что ты потратила, — ответила Лариса. — Но я думала, мы оплачиваем помощь по дому. Ты говорила, что Таня не хочет чужих. Таня об этом не знала.
— Мне чужие не нужны, — сказала мать. — У меня две дочери.
Татьяна села обратно.
— У тебя две дочери. И у каждой работа и дом. Если тебе нужна большая уборка, а мы не можем, можно выбрать помощницу и сначала побыть с ней вместе. Или делать меньше. Но я не буду брать всё на себя только потому, что тебе так привычнее.
Антонина Павловна заплакала.
Не громко, без красивых слов. Просто закрыла лицо ладонью и сказала:
— Дожила.
Татьяна поднялась было, чтобы обнять, но остановилась. Обнять можно. Отменить всё сказанное — нет.
Она села рядом, положила руку матери на плечо и подождала.
— Я тебя не оставляю, мам. Я хочу, чтобы рядом с тобой можно было жить, а не всё время доказывать, что я хорошая.
Мать убрала руку с лица.
— Ты и так хорошая.
Татьяна долго смотрела на неё.
— Тогда пусть у меня будет свободная суббота, даже если я ничего важного не делаю.
Антонина Павловна не ответила.
На прощание они договорились не о новой жизни навсегда, а о двух неделях. Татьяна приходит во вторник и пятницу, если нет чего-то действительно срочного. Лариса берёт на себя одну субботу с ночёвкой и заказы продуктов, а потом они смотрят, что получается. Для больших работ вместе ищут помощь, предварительно обсудив это с матерью.
Отдельно решили, что можно звонить просто поговорить. Без кастрюли, лампочки и пропавшего пульта в качестве повода.
Антонина Павловна назвала расписание «как в учреждении». Татьяна не стала спорить о словах.
Вечером, выйдя из подъезда, сёстры постояли у лавочки.
— Ты думаешь, она согласилась? — спросила Лариса.
— Думаю, она услышала, что мы сказали. Согласиться может не сразу.
— А ты выдержишь?
Татьяна посмотрела на сестру.
— Если ты не начнёшь звонить мне с вопросом, почему я опять плохая.
Лариса кивнула.
— Не начну. Сначала спрошу, что произошло.
Первое испытание наступило в понедельник.
Мать позвонила Татьяне после обеда и попросила купить хлеб. Татьяна была на смене до девяти.
— Лариса вчера заказала тебе продукты. Хлеб тоже был.
— Не такой. Он какой-то резиновый.
— Тогда сегодня поешь тот, который есть. Завтра принесу другой.
— Тебе трудно на пять минут зайти?
Татьяна посмотрела на очередь из трёх человек возле стойки.
— Сегодня трудно. Я работаю.
Она закончила разговор и сразу написала сестре: «Хлеб не понравился. Не заказывай потом такой».
Лариса ответила: «Я уточняла марку. Она сама выбрала. Но другой запомню».
Через десять минут прислала ещё одно сообщение: «Мне тоже позвонила. Сказала, ты отказалась помогать. Я ответила, что завтра придёшь».
Татьяна стояла с коробкой в руках и улыбалась так, что клиент переспросил, всё ли в порядке с его заказом.
В пятницу она задержалась у матери на час дольше, чем собиралась. Не потому, что возникло что-то срочное. Антонина Павловна достала старые фотографии отца, и они разговорились. Татьяна сама захотела остаться.
По дороге домой ей пришло в голову, что разница между этими двумя часами и прежними визитами огромная, хотя со стороны всё выглядело одинаково: дочь сидела у матери.
Борис не упрекнул за опоздание. Она заранее позвонила, объяснила. Он поужинал и оставил ей еду.
— Хорошо посидели? — спросил, когда она вошла.
— Хорошо. Оказывается, я соскучилась по маме. Хотя всё время у неё была.
В субботу приехала Лариса с ночёвкой. Татьяна заранее написала, где лежат хозяйственные мелочи, но заставила себя не составлять инструкцию на несколько страниц.
Сестра позвонила один раз: спросила, как включить стиральную машину на короткую программу. Татьяна объяснила. Потом едва не стала уточнять, каким порошком, сколько белья и как потом развесить. Остановилась.
Вечером Лариса прислала фотографию чистых штор на сушилке. Одна была повешена криво, и Татьяна мгновенно увидела залом, который потом будет трудно разгладить.
Она набрала: «Перевесь левую…»
Стёрла.
Написала: «Спасибо. Ты устала?»
Ответ пришёл почти сразу: «Очень. Теперь понимаю, почему ты после неё иногда не разговариваешь».
В воскресенье Татьяна услышала от матери, что Лариса совсем не умеет убирать. Пол моет слишком мокро, чашки ставит ручками не туда, к полотенцам относится без уважения.
— Зато приехала и помогла, — сказала Татьяна.
— Ты бы лучше сделала.
— Я привыкла по-твоему. Лариса будет делать немного иначе.
Мать вздохнула.
— Вы сговорились.
— Мы договорились, мам. Разница есть.
Антонина Павловна не оценила различия, но разговор закончила без прежней обиды. Через час перезвонила и спросила, где теперь стоят глубокие тарелки. Татьяна напомнила: на средней полке, которую мать выбрала сама.
— Нашла, — сказала та. — Так даже удобно.
Это было маленькое признание. Татьяна решила не делать из него большой праздник.
В свою первую полностью свободную субботу она до десяти утра не знала, куда себя деть. Сначала вымыла кухню. Потом заглянула в шкаф, нашла вещи на разбор. Потом вспомнила, что у матери нужно проверить запас крупы, и уже потянулась за курткой.
Борис сидел на новом диване с раскрытой книгой.
— Ты к ней?
— На минутку. Всё равно ничего не делаю.
Он закрыл книгу.
— Тань, можно и ничего не делать. Тебе не обязательно заслужить этот день другой работой.
Она рассердилась.
— Я не умею целый день лежать.
— Я не предлагаю лежать. Давай сходим куда-нибудь. Или ты сама сходи. Куда хочешь.
Это простое предложение оказалось неудобным. Татьяна хорошо знала, куда нужно. В аптеку, в продуктовый, получить заказ, забрать внука. Куда хочется — требовало отдельного размышления, для которого раньше всегда находилось мало времени.
В конце концов они пошли на небольшую выставку керамики. Татьяна увидела объявление возле магазина ещё месяц назад и забыла. Теперь вспомнила. Борис сначала не особенно заинтересовался, но согласился составить компанию.
Они ходили между столами, рассматривали неровные вазы, смешные чашки, маленькие фигурки. Татьяна долго стояла возле миски с рисунком рыбы. Ей понравилось, что хвост уходил внутрь, а голова была снаружи, и вся вещь казалась чуть неправильной, живой.
— Можно потрогать? — спросила она у мастерицы.
— Конечно.
Татьяна взяла миску обеими руками. На обратной стороне чувствовались небольшие следы пальцев. Вещь сделали не безупречно гладкой, и от этого она нравилась ещё больше.
Мастерица рассказала про занятия для взрослых. Татьяна сразу ответила, что у неё нет времени, и сама услышала, как быстро произнесла знакомую фразу.
— А когда? — спросила всё-таки.
— По субботам два раза в месяц. Можно сначала на одно занятие.
Татьяна записала время. Не записалась на курс, не объявила новую жизнь, не купила гору материалов. Просто сохранила возможность.
У выхода позвонила мать.
— Ты дома?
— Нет. Мы на выставке.
— На какой ещё выставке?
Татьяна рассказала. Антонина Павловна помолчала, потом сказала:
— Никогда ты таким не интересовалась.
— Я тебе не рассказывала.
— А Ларочка в детстве лепила. Помнишь, какие у неё зайцы были?
Татьяна посмотрела на Бориса. Он рассматривал деревянную стойку, пытаясь понять, как она собрана.
— Помню. А мне сейчас нравится посуда. Я тебе потом фотографии покажу.
Мать не нашла, что ответить, и спросила, не забыла ли дочь про вторник. Татьяна сказала, что не забыла, и закончила разговор.
На улице Борис спросил, всё ли в порядке.
— Да. Мама удивилась, что мне что-то нравится.
— Я тоже иногда удивляюсь. Ты же редко говоришь.
Она хотела обидеться, но он произнёс это без претензии. Просто заметил то, что было правдой.
— Буду говорить, — сказала Татьяна.
На первое занятие она сходила одна. Борис не стал изображать интерес к лепке и отправился к приятелю помогать с велосипедами. Татьяна сделала кривую небольшую тарелку. Ободок оказался толще с одной стороны, узор смазался. Преподавательница предложила не переделывать всё целиком, а попробовать выровнять только край.
Татьяна сидела над глиной и вдруг заметила, что уже сорок минут не проверяла телефон.
Потом проверила. Пропущенных звонков не было.
Никакой беды не произошло от того, что она занималась тем, в чём пока была неловкой и совершенно незаменимой не являлась.
Фотографию тарелки она сначала отправила Борису, потом Ларисе. Младшая сестра ответила: «Хочу с тобой в следующий раз. Если можно».
Татьяна долго смотрела на сообщение. Раньше ей показалось бы, что Лариса снова приходит в уже подготовленное место и получает всё красивое. Теперь подумала, что можно попробовать сходить вместе — не ради матери, не ради семейного праздника, а потому, что им обеим интересно.
«Можно. Только свою тарелку делай сама», — написала она.
Лариса прислала смеющийся значок и ответила: «Договорились».
Настоящая ссора с Ларисой случилась на третьей неделе. Сестра отменила обещанный приезд: на работе пришлось срочно доделывать отчёт. Позвонила не Татьяне, а матери. Мать тут же набрала старшую дочь.
— Ларочке тяжело. Придёшь вместо неё?
Татьяна в это время выбирала с Егором настольную игру. Вера наконец привезла сына после простуды, и они собирались провести день вместе.
— Сегодня нет. Что нужно сделать обязательно?
— Убраться. И я хотела, чтобы кто-нибудь со мной посидел.
— Уборка подождёт до завтра. Позвоню вечером.
Антонина Павловна обиделась. Лариса тоже, когда Татьяна написала ей, что нельзя молча возвращать отменённый день старшей сестре.
— Я не возвращала. Я просто не могу разорваться.
— Я тоже.
— Значит, мне теперь работу бросить?
Татьяна отложила телефон. Егор трогал фишки и ждал, когда взрослые наконец перестанут разговаривать с невидимыми людьми.
— Бабуль, ты со мной?
— С тобой.
Сестре она ответила позже, когда Вера с сыном ушли гулять.
«Работу бросать не нужно. Если отменяешь день, скажи мне тоже. Обсудим, что переносим, что делаем иначе. Но я не запасной человек на любой случай».
Лариса не ответила до вечера. Потом позвонила.
— Я злюсь, потому что мне неудобно. Ты права. Я не подумала, что мама сразу позовёт тебя.
— Подумай в следующий раз.
— Подумаю. Я завтра после работы приеду на несколько часов. Уборку не всю успею, но посижу.
— Хорошо.
Они не помирились красивыми словами. Просто договорились о следующем действии. Татьяна обнаружила, что от этого доверия иногда прибавляется больше, чем от обещания всегда быть рядом.
С помощницей по дому получилось не сразу. Первую кандидатуру Антонина Павловна отвергла ещё по телефону: слишком молодая. Вторая не подошла по времени. Третья, спокойная женщина по имени Светлана, пришла вместе с Ларисой познакомиться и спросила хозяйку, что именно ей нужно.
Татьяна присутствовала тоже. Ей всё время хотелось отвечать за мать.
— Окна у нас…
Светлана мягко повернулась к Антонине Павловне:
— Вы покажете?
Мать выпрямилась и пошла показывать. Объясняла долго, придирчиво, иногда повторялась. Светлана слушала, задавала вопросы, сразу сказала, какие работы берёт, а какие нет. Они договорились о пробном визите, цене и времени, не превращая знакомство в обещание на много лет.
После ухода помощницы Антонина Павловна сказала:
— Слишком уверенная.
Лариса улыбнулась.
— Ты тоже. Договоритесь.
Татьяна ожидала скандала, но мать вдруг тоже улыбнулась. Совсем ненадолго.
В тот день старшая дочь ушла без пакета грязного белья. Оно осталось у матери ждать согласованной стирки. По дороге Татьяне всё казалось, что она забыла важную вещь. Руки были непривычно свободными.
Она зашла в магазин не за продуктами, а посмотреть чашки. Долго стояла перед полкой, выбирая между двумя. Одна была практичная, толстая, удобная для любого случая. Другая — с тонкой ручкой и неровным синим краем, совершенно не похожая на остальную посуду дома.
Татьяна купила вторую.
Борис посмотрел и сказал:
— Красивая.
Больше ничего не потребовалось.
Через месяц после маминого дня рождения Вера устроила небольшой семейный обед. Не праздник, просто встретиться. Пригласила бабушку, родителей, тётю Ларису. Сказала, что еду приготовит сама, а если кто-то принесёт дополнительные кастрюли, она не откроет дверь.
Татьяна всё равно испекла небольшой пирог. Потом посмотрела на него, позвонила дочери и спросила, можно ли привезти.
— Можно, — засмеялась Вера. — Спасибо, что хотя бы спросила.
На обед Татьяна надела то самое синее платье. Пятно с рукава отстиралось. Фартук остался у матери за кухонной дверью.
Вера встретила гостей, забрала пирог и отправила мать в комнату.
— Садись. Егор тебе что-то подготовил.
Мальчик показал рисунок семьи. Все стояли на длинной зелёной полосе, которая обозначала траву. У Бориса были огромные руки, у Веры — жёлтое платье, которого в жизни не существовало, у прабабушки — палочка, хотя она пользовалась ею только на улице.
Татьяна была нарисована рядом с мужем. Без кастрюли, без сумки, без фартука. Просто женщина в синем.
— Это я? — спросила она.
— Ты. Я платье помню.
Антонина Павловна наклонилась посмотреть.
— А Ларочка где?
Егор ткнул пальцем в маленькую фигуру с рыжими волосами.
— Вот. Волосы не того цвета, карандаш закончился.
Лариса засмеялась, а Татьяна почувствовала старый укол: мать снова первым делом ищет младшую.
Укол не исчез. Месяц разговоров не мог отменить десятилетия привычки. Но теперь Татьяне не требовалось немедленно доказать, что она тоже заслуживает места. На рисунке место уже было. И в комнате тоже.
За столом Антонина Павловна начала рассказывать, как Лариса приехала к ней среди недели, хотя очень устала на работе.
— Так далеко ехала, бедная.
Татьяна молчала. Лариса поставила вилку.
— Мам, Таня к тебе много лет после работы ходит. Она тоже устаёт.
— Я разве говорю, что не устаёт?
— Не говоришь. Но можно иногда и про неё сказать, что молодец. Без добавления, что ей ближе.
Стало тихо. Вера посмотрела на Татьяну, Борис сделал вид, что очень занят салатом.
Татьяне было неловко. Она не хотела, чтобы её благодарили по требованию. Уже собиралась отмахнуться, но остановилась.
Антонина Павловна посмотрела на старшую дочь.
— Я привыкла, что ты рядом, — сказала она. — Наверное, слишком привыкла.
Татьяна кивнула.
Это ещё не было извинением за всё. Не означало, что мать завтра перестанет обижаться на отказ или больше обрадуется Татьяне, чем Ларисе. Но в этих словах впервые нашлось место тому, что дочь не обязана быть рядом без конца.
После обеда Егор захотел общую фотографию. Борис взял телефон, но Вера остановила его.
— Пап, ты тоже садись. Поставим на полку.
Они долго устраивали телефон между книгами. Кадр получался кривой, в него попадал край люстры, у Ларисы отрезалась макушка. Антонина Павловна несколько раз предлагала снять хотя бы часть семьи, а потом остальных.
— Все вместе, — сказал Егор. — Я же всех нарисовал.
В конце концов получилось. Борис сел рядом с Татьяной, Лариса — с другой стороны от матери. Вера успела прибежать на своё место за секунду до снимка. Егор зажмурился, потому что очень старался улыбаться.
На фотографии никто не вышел идеально.
Татьяна попросила прислать именно её.
Домой они с Борисом шли пешком. Он нёс остаток пирога, который дочь сама им положила. Татьяна держала рисунок Егора в прозрачной папке.
— Как ты? — спросил муж.
— Хорошо. Немного грустно, но хорошо.
— Из-за мамы?
— Я, кажется, всё ждала, что однажды она скажет: я тебя люблю больше всех, ты победила. А теперь думаю, что я уже не хочу в этом участвовать.
Борис некоторое время молчал.
— Это трудно.
— Да.
Они дошли до дома, поднялись на свой этаж. В комнате стоял новый диван. На столе — чашка с синим краем. Татьяна поставила рисунок на полку и села рядом с мужем.
Мать позвонила через полчаса.
— Ты мой платок у Веры не видела?
Татьяна уже потянулась встать, словно платок можно было найти собственным движением, но осталась сидеть.
— Не видела. Позвони Вере, спроси. Если там, привезём при случае.
— А во вторник придёшь?
— Приду, как договорились.
Мать помолчала.
— Чай попьём?
— Попьём.
— Я купила те конфеты, которые ты любишь. С орехами.
Татьяна улыбнулась.
— Я люблю с вафлей, мам. С орехами Лариса.
Антонина Павловна растерянно вздохнула.
— Всё перепутала.
— Ничего. Во вторник принесу с вафлей. Попробуешь.
Она положила телефон и не стала плакать из-за того, что мать снова перепутала. Ей было немного больно. Но впереди оставался целый вечер, и этот вечер не обязан был закончиться вместе с телефонным разговором.
Вы бы продолжали помогать в прежнем объёме, если бы вашу заботу годами принимали как должное?
Подписывайтесь на «Дальше интереснее», если вам близки истории о семье, непростых решениях и людях, в которых можно узнать себя.
