— Валь, только ты сначала выслушай, ладно?

— Валь, только ты сначала выслушай, ладно?

Кристина стояла за порогом, так и не застегнув куртку. Из пакета в её руке выглядывали детские брюки и плюшевый заяц с погрызенным ухом. За палец другой руки держался Мишка. Ему было четыре с половиной года. Он молчал и смотрел куда-то мимо Валентины.

— Я вроде ещё ничего не сказала. Что стряслось?

— Уехать надо. Всего на две недели. В Сочи место нашлось, в кафе. Сезон начинается, платят сорок тысяч. А здесь я за десятку с тряпкой ползаю. Валь, присмотри за Мишей. Честное слово, через две недели заберу. Деньги привезу, расходы все верну.

— А твоя бабушка?

— Она же в больнице, я рассказывала.

— У Ленки оставить не пробовала?

— Куда ей? У неё своих двое. Валечка, выручи.

Валентина перевела взгляд с игрушки на ребёнка. У мальчика блестело под носом, а на курточке были застёгнуты только две пуговицы.

— Ладно, проходите. Не держать же вас в дверях.

Минуло две недели. Следом ещё столько же.

Кристина за это время позвонила трижды.

Сначала радостно рассказывала:

— Здесь такое море! Я уже вся загорелая!

Потом, трезвая и раздражённая, жаловалась:

— Деньги не отдают. Похоже, обманули меня с этой работой.

В третий раз говорила торопливо:

— Придётся немного остаться. Один человек нашёлся, обещает помочь.

После этого в трубке поселился механический голос, сообщавший, что связаться с абонентом невозможно.

И оставался там десять лет.

— Предупреждала я тебя, — сказала сестра Люся, ставя на стол огурцы. — Один раз её увидела и сразу Толику сказала: у девки в голове пусто, а в карманах ещё пустее.

— Мишка-то в чём виноват?

— В том, что мать у него такая. Сейчас ты надрывайся, а потом наследственность покажет себя. Лет в пятнадцать начнёт тебе концерты устраивать. Зачем тебе это?

— Мне уже сорок. Не так много осталось того, ради чего хочется надрываться.

— Именно что сорок! Тебе бы личную жизнь устраивать. Мужа искать, а не соседского ребёнка растить. Виктор почему ушёл? Потому что своих детей не было. А теперь с чужим кому нужна будешь?

Валентина посмотрела на сестру.

— Виктор ушёл к женщине, с которой два года жил параллельно в Заречном. К детям это отношения не имеет.

— Всё равно! — отмахнулась Люся.

Этими словами она обычно закрывала разговор, когда действительность мешала её выводам.

— Ты хоть документы какие оформила? Или он у тебя просто так живёт, пока тебе жалко?

Вот здесь возразить Валентине было нечего.

И оттого злилась она ещё сильнее.

До опеки добралась через несколько месяцев.

Сидела в коридоре, придерживая уснувшего Мишку. Он лежал у неё на коленях и даже во сне пытался жевать край воротника. За одной из дверей громко спорили о чьих-то алиментах.

Наконец пригласили.

— Кем вам приходится мальчик? — спросила сотрудница.

На настольной табличке значилось: «Оксана Григорьевна».

— Никем. Мы с его матерью соседи. Квартиры рядом.

— Где она сейчас?

— На юг уехала. Связи с ней нет.

— Официально оставить ребёнка у вас оформляла? Заявление, согласие?

— Бумажку написала. Вот: «Валя, полис и карточка здесь, скоро вернусь». Это считается?

Оксана Григорьевна прочитала несколько строчек, вздохнула и потянулась за бланком.

— Для оформления одной записки недостаточно. Но теперь вы обратились, будем заниматься. Сначала решим вопрос с предварительной опекой. Одновременно начнём искать мать, направлять запросы, устанавливать обстоятельства, при которых ребёнок остался без попечения. Дальше оформим всё необходимое.

— Так его у меня оставят? — недоверчиво спросила Валентина.

— Будем смотреть документы и условия. Но есть ещё одно, что вам нужно понимать.

Инспектор сняла очки.

— Скажу прямо. Родительских прав мать не лишена. Если однажды вернётся и захочет забрать сына, спор может дойти до суда. Это не значит, что ребёнка автоматически передадут ей: суд должен исходить из его интересов. Но сам по себе срок вашего совместного проживания вопрос не закрывает. Вам стоит подумать о дальнейших действиях. Она не участвует ни в воспитании, ни в содержании.

Валентина погладила Мишку по голове.

— А вдруг всё-таки придёт в себя? Ему ведь мама нужна. Какая из меня замена? Я в столовой у плиты стою.

Оксана Григорьевна долго смотрела на неё.

— Подумайте, Валентина Петровна. Только не откладывайте это на десятилетие.

Валентина именно на десятилетие и отложила.

В детский сад Мишку устроили быстро. Заведующая знала Валентину по работе и помогла разобраться с местом.

А потом начались болезни.

Одна, другая, третья. Однажды пришлось лечь в больницу. Там Валентина впервые услышала свист при детском дыхании и поняла, каким беспомощным может чувствовать себя взрослый человек.

Врач объясняла про обструкцию, обследования, риск астмы, ингаляции и необходимость убрать домашнюю пыль.

— Ковры лучше вынести. Животные есть?

— Нет.

— Пока и не заводите.

Ковров у Валентины было три.

Убрала все.

В том числе большой, персидский, который Виктор когда-то привёз из рейса и потом при каждом удобном случае показывал гостям.

Люся, узнав об этом, остановилась посреди прихожей.

— Даже этот? Валя, ты понимаешь, сколько он стоил? Ради чужого мальчика всё из дома вынесла! Тогда уж оформила бы его окончательно на себя.

— Он тебе что, шкаф, Люся? Чтобы переписать на другого хозяина?

Ночные часы слились в одну длинную ночь.

Приглушённый свет, негромкое гудение прибора, маска у детского лица. И надо всё время что-нибудь рассказывать. Иначе Мишка начинал плакать, а от плача ему становилось ещё труднее.

Сказок Валентина помнила мало. Пришлось сочинять.

Так появился кот Тимофей, работавший машинистом в депо. К Мишкиным шести годам у Тимофея уже накопилось столько приключений, что хватило бы на целую книгу. Продолжение требовалось ежедневно, без выходных.

— Валь, а у Тимофея жена будет?

— Глаза закрывай.

— Ну будет?

— Будет. Но не в этот раз.

Он называл её Валей.

Когда-то Кристина говорила при нём «тётя Валя», но первая половина постепенно исчезла. Осталось короткое, домашнее имя.

Валентина не исправляла.

Не могла же она сама потребовать, чтобы чужой ребёнок называл её мамой.

Лет в семь он за обедом вдруг спросил:

— А ты мне кто вообще?

— Сначала прожуй. Не надо с котлетой во рту беседовать.

— Я не с котлетой беседую. С тобой.

— Опекун я тебе.

Мишка задумался.

— Это вроде полиции?

— Почти. Только я ещё борщ варю.

Он оценил объяснение.

— Тогда хорошо.

И вернулся к еде.

А Валентина после обеда долго стояла у мойки, растирая губкой одну и ту же чашку.

В первом классе задали нарисовать свою семью.

Мишка изобразил себя, Валентину, кота Тимофея и трактор. Зачем понадобился трактор, объяснять не стал.

Принёс рисунок домой и положил перед ней.

— Ирина Борисовна сказала всех нарисовать. А ребята говорят, у меня мамы нет, я из детского дома.

Валентина присела рядом.

— Мама у тебя есть. Кристина. Сейчас она далеко.

— А почему не со мной?

— У неё не получилось пока устроить жизнь так, чтобы быть рядом.

— Почему?

— Не знаю, Миша. Правда не знаю. Бывает, взрослые запутаются и сами не понимают, как выбраться.

— Как провода?

— Как провода, которые в карман положил, а вытащил узлом.

— Потом распутываются?

— Иногда да.

Он долго разглядывал рисунок.

— А ты меня никому не отдашь?

— Если сам не захочешь, не отдам.

Мишка взял карандаш и подписал под трактором: «Моя семья».

Последнюю букву вывел зеркально.

Когда Люся поняла, что вопрос с родительскими правами Кристины так и не решён, она за вечер успела обсудить это со всеми родственниками.

Родни было немного, но мнений оказалось достаточно.

— Тётя Шура сказала, что ты глупость делаешь. Толик тоже. И я с ними согласна.

— Значит, решение принято единогласно.

— Не шути! Она же вернётся. Когда возиться уже не надо будет. Получит взрослого, готового сына, и всё. Такие именно так поступают.

— Вот тогда и будем решать.

Деньги заканчивались постоянно.

Пособие Валентина получала и никогда этого не скрывала. Когда кто-нибудь начинал рассуждать, что государство ведь помогает, отвечала:

— Помогает, спасибо ему. Только растущий парень ест за троих, а обувь ему каждый сезон новая нужна.

Средств с Кристины добиться не удавалось: найти её так и не смогли.

Поэтому утром была школьная столовая. Вечером — мытьё двух подъездов. А ещё дома стояла швейная машинка.

Валентина подшивала брюки, укорачивала шторы, шила юбки и нарядные платья соседским выпускницам.

Однажды из старого пальто сделала костюм гнома. Костюм получился настолько удачным, что ещё три года переходил в садике от одного ребёнка к другому.

Кроме врачей, они долго ходили к логопеду.

Мишка заикался.

— Уже гораздо лучше, — сказала как-то Тамара Львовна. — Почти свободная речь. Только когда волнуется, на некоторых звуках задерживается. Особенно на «п».

— А чего он так переживает?

— Лучше у него самого спросить.

Дома Валентина спросила.

Мишка сидел на подоконнике, раскачивая ногой.

— Когда меня вызывают, я думаю, что сейчас начну за-за-заикаться. И начинаю.

— А ты попробуй о другом подумать.

Он посмотрел на неё без всякого уважения к совету.

— Легко сказать. Сама попробуй.

Валентина устроилась рядом. Подоконник жалобно скрипнул.

— Тогда слушай. Представляй, что к доске выходит не Миша, а Тимофей. Взрослый кот, машинист, ему сорок лет. Он никому ничего доказывать не собирается.

— Конечно, не собирается. Он же кот.

— Вот и побудь котом пять минут.

Сразу это не помогло.

Но постепенно, вместе с занятиями и упражнениями, страх начал отступать.

В седьмом классе Мишка уже стоял с микрофоном на школьной линейке. Вёл её вместе с Ксюшей, девочкой в брекетах, которая распоряжалась всеми уверенно, как опытный прораб.

А потом наступил май.

Мишке было четырнадцать, когда в квартиру позвонили.

Валентина открыла, вытирая мокрые руки о фартук. Только что занималась стиркой.

На площадке стояла Кристина.

Поправившаяся, ухоженная, в дорогом пальто. Волосы уложены, от одежды пахнет духами.

Чуть позади — мужчина лет пятидесяти. Куртка, уверенная осанка, автомобильные ключи в ладони.

— Валечка… Ты такая же.

— Только на десять лет старше.

— На восемь, наверное.

— На десять. Я каждый день порции считаю, с арифметикой пока справляюсь.

За кухонным столом Кристина говорила долго.

Слова ложились ровно, будто по дороге она несколько раз повторила этот рассказ.

Сначала работала. Потом связалась не с теми людьми. Потом были проблемы, лечение. Затем появился Руслан — мужчина рядом кивнул — и помог всё изменить.

Теперь у них дом за городом. Большой, двести квадратных метров. Родилась дочь Мила, ей два года.

А о Мише Кристина, разумеется, думала постоянно.

— Ни дня не было, чтобы я не вспомнила.

Валентина посмотрела на неё.

— Хоть один из этих дней можно было потратить на звонок. Номер у меня всё тот же.

— Да стыдно мне было! Ты не понимаешь, как это!

— Конечно, не понимаю. Ты в ванной посмотри. Там прибор для ингаляций стоит. Мы с ним столько ночей провели, что мне теперь всё легко понимать.

Руслан кашлянул.

— Давайте без взаимных обвинений. Мы приехали не отношения выяснять. Хотим сына забрать.

— Куда?

— К себе. Условия у нас хорошие. Отдельная комната, приличная школа. До моря недалеко. У меня своё дело, потом и ему помогу устроиться. Он с родной матерью будет, с сестрой. А вы всё-таки…

Он замялся, стараясь найти мягкое выражение, и выбрал худшее:

— Посторонний человек. Не обижайтесь.

Валентина снова провела ладонями по фартуку. Руки уже давно высохли.

— Миша на уроках. В три вернётся.

— Мы можем пока в машине подождать.

— Как вам удобнее. Только не начинайте сразу комнатами и морем заманивать. Ему сначала понять надо, что происходит.

— Мы сами разберёмся, как…

Кристина коснулась Русланова локтя, и он оборвал фразу.

Потом она спросила:

— Валь, расскажи, какой он теперь?

— Ростом почти с меня. Аппетит хороший. Второй год на гитаре учится. Пока больше мучает её, чем играет.

Помолчала.

— На тебя похож. Особенно глазами.

Кристина вдруг заплакала.

Без красивых жестов, без попытки произвести впечатление. Мелко, растерянно, словно слёзы застали её врасплох.

Валентине от этого стало ещё тяжелее.

Намного проще было бы, если бы напротив сидел человек, которого можно ненавидеть без всяких сомнений.

Мишка пришёл вовремя.

Скинул кроссовки в разные стороны и крикнул из прихожей:

— Валь, кормить будут? У нас две алгебры подряд, я еле дошёл.

— На кухню зайди. Здесь тебя ждут.

Он появился в дверях и остановился.

Увидел Кристину — и всё понял прежде, чем кто-то заговорил.

Валентина потом не раз вспоминала, как изменилось его лицо. И как он сразу посмотрел на неё, будто хотел удостовериться, что она никуда не исчезнет.

— Здравствуй, Мишенька.

— Здравствуйте.

Небольшая пауза.

— Вы моя мать?

— Мама, да.

— Ясно.

Он сел, взял печенье и начал есть.

В тишине отчётливо слышался хруст.

Валентина смотрела на два упрямых вихра на его затылке. Десять лет она пыталась пригладить их перед школой и праздниками.

Теперь думала только об одном: не заплакать.

Не здесь. Не при них.

Встреча прошла коротко и мучительно вежливо.

Как школа? Нормально.

Друзья есть? Есть.

Нравится музыка? Учится понемногу.

Потом Мишка поднялся.

— Мне задания делать надо.

И ушёл к себе.

По тишине за дверью Валентина понимала, что учебники он не открыл.

Поздно ночью он вышел на кухню.

Она всё ещё сидела за столом. Чай давно остыл.

— Валь.

— Слушаю.

— Зачем она появилась?

— Сказала, что скучала.

— Десять лет собиралась соскучиться?

— Иногда люди и дольше собираются.

Мишка сел напротив и допил её чай прямо из чашки. У них это было обычным делом.

— А ты почему ничего не говоришь? Скажи, что она плохая. Так же проще.

— Не буду.

— С чего?

Валентина посмотрела на него.

— С того, что она твоя мать. А я сейчас могу наговорить такого, о чём ты потом пожалеешь. Вырастешь, начнёшь вспоминать и решишь, что я тебе мешала, за себя боялась. И ведь будешь не совсем неправ. Я не беспристрастный человек, Миша. Слишком ты мне дорог.

Он покрутил чашку.

— Значит, самому надо понять?

— Самому. Только один ты с этим не останешься.

Некоторое время он катал по столу хлебную крошку.

— Она через суд может меня забрать?

Валентина решила больше ничего не смягчать.

— Может потребовать. Что решат, не знаю. Родительских прав у неё никто не отнимал.

— Почему?

— Потому что всё ждала, что одумается. Что вернётся раньше. Казалось, нельзя лишать тебя возможности иметь мать.

— Ну ты и глупая, Валь.

— Есть немного. Давай теперь спать.

В опеке они разместились с трудом.

Кристина и Руслан — с одной стороны стола, Валентина и Мишка — с другой.

Оксана Григорьевна за прошедшие годы тоже постарела. Только смотрела всё так же внимательно.

— Кристина Олеговна, вопрос о возвращении ребёнка при наличии спора решается не распоряжением в этом кабинете. Если договориться не удастся, обращаться придётся в суд.

Руслан сразу поднял ладонь.

— Нам судиться не нужно. Мы хотим спокойно, по-семейному.

— Это желание есть у всех присутствующих, — ответила инспектор и открыла папку.

Повернулась к Мишке.

— Твоё мнение имеет значение. Его обязаны выслушать и учитывать. Не нужно думать, будто взрослые всё решат, а тебе останется собрать сумку. Суд рассматривает интересы ребёнка, а не только желание родителя. Ты понимаешь?

— Да. Я уже смотрел, читал.

Кристина фыркнула.

— Начитался. Ему объяснили, что говорить, вот он…

— Не надо, — остановила её Оксана Григорьевна. — Передо мной документы за десять лет. Врачи, школа, занятия, характеристики. Здесь достаточно сведений, чтобы не строить предположений.

Она посмотрела на Валентину.

— А вы как видите выход?

Валентина неожиданно для себя встала.

Не собиралась вставать, но сидя произнести это почему-то не получилось.

— Думаю, ему нужно к ним съездить.

Никто не ответил.

Мишка повернулся к ней.

— Ты что сейчас сказала?

— На каникулы. Пока на месяц. Посмотришь, познакомишься с Милой, с матерью побудешь. Море увидишь наконец.

Она говорила ровно и сама не понимала, откуда берётся этот голос.

— Если не поедешь, потом, может быть, всю жизнь будешь представлять, что там тебя ждало что-то хорошее, а я не пустила. Не хочу, чтобы между нами такое осталось. Мне пятьдесят. Не хотелось бы жить и ждать, когда ты об этом пожалеешь.

Оксана Григорьевна откинулась на спинку стула.

— Напомните, вы ведь в кулинарном учились?

— В техникуме. Красный диплом, между прочим.

Руслан посмотрел на неё иначе.

Будто впервые увидел за словом «опекун» живого человека, а не досадное препятствие на пути к семейному благополучию.

Уезжал Мишка двенадцатого июня.

С рюкзаком, гитарой и пакетом еды. Не собрать этот пакет Валентина просто не могла: руки сами заворачивали бутерброды и укладывали яблоки.

— Лекарства сбоку. Давно не требовались, но пусть будут. Всё, что врач писал, в папке, матери передашь.

— Валь…

— Полотенце положила твоё. Серое, привычное. И запасную футболку сверху, если жарко станет.

— Валя!

Она наконец посмотрела ему в лицо.

— Ну?

— Ты здесь как будешь?

— Прекрасно. У меня отпуск от кастрюль начинается. В кино схожу. Может, ещё и замуж успею.

— За кого это?

— За Виталия Павловича. Из соседнего подъезда.

— Ему же семьдесят два!

— Зато дача хорошая.

Мишка засмеялся.

Потом сел в машину.

Когда она скрылась за поворотом, Валентина вернулась в подъезд и остановилась между этажами. Села на широкий подоконник и осталась там.

Минут через сорок её обнаружила Зоя Кузьминична с тяжёлыми сумками.

— Увезли?

— На каникулы.

— На каникулы…

Соседка зачем-то перекрестилась.

— Пойдём ко мне? Капель успокоительных дам.

— Пойдём.

Через час они сидели на кухне. До валерьянки дело так и не дошло.

Люся приехала следующим утром.

Валентина знала, какие слова услышит первыми.

— А я предупреждала! — объявила сестра прямо с порога.

Но затем неожиданно села и расплакалась.

Громко, без всякой сдержанности.

— Ты же его подняла! Ты ночами возле него сидела! Маску держала! Даже ковёр свой вынесла! А она красиво оделась, на машине приехала — и получила сына?

Валентина растерялась.

— Ты чего, Люся? Сама же десять лет меня отговаривала.

— Потому что не хотела, чтобы тебя потом вот так! Я за тебя переживала! А теперь ты страдаешь, и опять получается, что я плохая!

Мишка сначала звонил ежедневно.

Рассказывал взахлёб: вода тёплая, дом огромный, в комнате кондиционер. Мила забавная, всё время куда-то его тащит за палец.

Потом звонки стали короче.

Потом в голосе появилась непривычная осторожная вежливость.

— Привет, Валя. Да нормально всё. В магазин сегодня ездили. Слушай, а мясо с картошкой ты как готовишь? Мать хочет сделать, как я люблю.

Валентина объяснила.

После разговора долго стояла с телефоном в руке.

На третьей неделе он позвонил поздно, около одиннадцати.

Она поняла по первому вдоху, ещё до слов.

— Мишенька, что случилось?

— Да ничего. Всё хорошо.

Пауза.

— Ты только не думай, что тут плохо. Просто Руслан Милу дочкой зовёт. А ко мне обращается: «Михаил». Как к сотруднику.

Валентина молчала, давая ему договорить.

— И они на август в Турцию собрались. Втроём. А мне сказали, что я могу у Руслановой бабушки в станице пожить. На меня путёвку не успели. Это понятно, конечно. Я же недавно приехал. Не должны они сразу на меня тратиться.

— Дальше говори.

— Мать старается, правда. Кроссовки мне купила. Еду спрашивает, какую люблю. Вчера фотографии показывала. Мои, маленькие. С собой всё время возила, говорит. Плакала.

— А ты что чувствовал?

— Я смотрел и думал: ты ведь могла позвонить. Телефон у тебя был.

Он замолчал.

Потом спросил совсем другим голосом:

— Можно я раньше вернусь? Мне к математике готовиться надо. Пробник скоро.

— Летом у вас нет пробников, Миша.

— Ну придумай тогда причину. У тебя получается.

Валентина выдумывать не стала.

Позвонила Кристине и сказала прямо:

— Ему тяжело. Хочет обратно. Не удерживай.

Кристина сначала кричала.

Что его дом теперь здесь. Что Валентина всё заранее устроила. Что родная мать имеет право пожить со своим сыном.

Потом вдруг стихла.

— Он ко мне на «вы», понимаешь? Я ему «сынок», а он: «Вы не знаете… Вы не видели…» Будто я учительница.

— Он тебя почти не помнит, Кристина. Вы только знакомитесь. Это не месть.

— Значит, я сама всё испортила?

Валентина не ответила сразу.

— А кто другой?

На том конце долго было слышно только дыхание.

— Мне юрист сказал, можно через суд попробовать, — произнесла наконец Кристина. — У меня теперь всё нормально. Дом есть, работа, документы. Я давно не пью. Я его мать.

— Попробовать можешь. Только заставить жить рядом — не значит вернуть доверие. Подрастёт, получит возможность уехать и уедет. Тогда ты снова его потеряешь. И уже не из-за меня.

Кристина ничего не говорила.

Валентина ждала.

Наконец услышала:

— Хорошо. Пусть возвращается. На поезд сама провожу.

В конце августа они опять встретились у Оксаны Григорьевны.

Инспектор сказала, что пора перестать оставлять всё в подвешенном состоянии: нужно понять намерения взрослых и зафиксировать позицию подростка.

Кристина приехала без Руслана.

Мишка был в новых кроссовках — подаренных матерью — и в старой растянутой олимпийке, которую Валентина давно собиралась заменить.

— Вы по-прежнему настаиваете, чтобы сын жил с вами? — спросила Оксана Григорьевна. — Мне нужен ясный ответ.

Кристина посмотрела на Мишку.

Он разглядывал носки обуви.

— Сначала хочу услышать его. Пусть скажет сам. Не через Валю. Мне.

Инспектор кивнула.

— Михаил, говори спокойно. Перебивать не позволю. И ещё: выбор места, где ты хочешь жить, не делает тебя предателем ни для кого.

Мишка поднял голову.

Первый звук, конечно, не дался.

— П-п…

Он остановился и глубоко вдохнул.

Валентина заметила знакомое выражение лица. Сейчас он вспоминал Тимофея. Взрослого кота, которому незачем бояться чужих взглядов.

— Простите. Я попробую объяснить.

Кристина сжала руки на коленях.

— Я на вас не сердит, Кристина Олеговна. И хорошо, что вы приехали. Мне это было нужно. Я маленьким всё думал, что меня оставили потому, что со мной что-то не так. А теперь понимаю: не во мне было дело.

Кристина прикрыла лицо ладонями.

Мишка продолжил:

— Я могу приезжать, если вы захотите. И Мила моя сестра, я её люблю. Не собираюсь делать вид, что вас нет. Только жить хочу дома.

Оксана Григорьевна уточнила ровным голосом:

— Где для тебя дом?

Он повернулся к Валентине.

— С мамой.

Она перестала дышать.

Мишка сглотнул.

— Вот с ней. С Валентиной Петровной. Она моя мама. Я всё время Валей называл, потому что не знал, можно ли по-другому. Стеснялся спросить. Думал, вдруг ей не нравится, вдруг ей больно, что своих детей не было.

Он покраснел. Голос то становился ниже, то срывался на прежний детский.

— А пока в поезде ехал, решил: сколько можно молчать. Мам, ты ведь не против?

Валентина хотела ответить.

Не смогла.

Сидела прямо, держала сумку обеими руками, а слёзы стекали по щекам. Даже вытереть их боялась: казалось, стоит пошевелиться — и она совсем перестанет собой владеть.

Оксана Григорьевна открыла ящик, достала салфетки и придвинула к ней.

Потом сказала, глядя куда-то поверх всех:

— Двадцать два года работаю. И всё удивляюсь, сколько времени людям нужно, чтобы произнести самое важное.

Из здания вышли вместе.

До перекрёстка Кристина шла рядом с ними. Потом остановилась и обняла сына.

Мишка ответил не сразу, но ответил. Неловко, одной рукой, как обычно обнимаются подростки, которым трудно показывать чувства на улице.

Кристина посмотрела на Валентину.

— Спасибо. И прости меня за то, что я тогда просто оставила его тебе.

Валентина покачала головой.

— За это я тебе спасибо скажу. Ты мне тогда целую жизнь принесла. В пакете. Вместе с зайцем.

— С каким?

— С тем, у которого ухо погрызено. Он и сейчас у нас лежит.

— Мам! — возмутился Мишка. — Мы же договаривались, про зайца никому!

Кристина засмеялась, вытирая слёзы.

Помахала им и пошла к автобусной остановке.

Вечером появилась Люся.

Разумеется, с банкой огурцов. У неё любой серьёзный разговор начинался с огурцов.

Выслушала всё, села и потянулась к кухонному полотенцу. Сама же подарила его сестре лет двадцать назад, теперь вытирала им глаза.

— Так. Если Валя мама, я кем прихожусь?

— Тётей Люсей, — ответил Мишка. — Вы и так мне тётя. Помните варежки в пятом классе? Одна была огромная, вторая обычная.

— Потому что у тебя руки неодинаковые!

— Да, одна моя, а другая медвежья.

— Нахал, — с явным удовольствием сказала Люся.

Положила ему ещё пирога и повернулась к сестре. Видно было, что сейчас прозвучит окончательный вывод, который потом услышат Толик, тётя Шура и все остальные.

— Я тебе всегда говорила, Валя: родитель тот, кто растит. Не родами всё определяется, а тем, сколько лет рядом прожил. Кто ночью встал, кто кашу сварил, кто к врачу повёл.

Валентина посмотрела на неё с интересом.

— Десять лет ты говорила совершенно другое.

Люся поправила полотенце на коленях.

— Всё равно!

Мишка полез на шкаф.

Нужно было показать тёте Люсе знаменитого зайца. Игрушка за эти годы стала совсем домашней: слегка потёртая, с тем же многострадальным ухом, но почему-то очень важная.

Потом Люся уехала.

Посуду вымыли, остатки пирога убрали, в квартире стало тихо.

Из Мишкиной комнаты донеслось:

— Мам, а у Тимофея свадьба всё-таки была?

Валентина улыбнулась.

— Была. Только расскажу не сегодня.