Галина Петровна всегда считала, что самое страшное в старости — это болезни.
Ну, знаете, вот эти разговоры у подъезда: давление скачет, колени крутит, сахар проверять надо, таблетки по расписанию, врачи по талонам, а талонов нет, потому что поликлиника работает как квест для самых выносливых.
Она думала: вот оно, старость.
А оказалось — нет.
Самое страшное в старости не давление.
Самое страшное — когда твой собственный ребёнок смотрит на тебя не как на мать, а как на препятствие между ним и квадратными метрами.
Игорь пришёл в субботу утром.
Не позвонил заранее, не спросил, дома ли она, не сказал привычное:
— Мам, чайник ставь, я сейчас заеду.
Нет. Просто открыл дверь своим ключом, вошёл в прихожую, громко стряхнул ботинки и бросил на тумбочку кожаную папку.
Так бросают не вещи. Так бросают аргументы.
Галина Петровна как раз мыла чашку после утреннего чая. Обычная чашка, белая, с трещинкой у ручки. Иван Андреевич, покойный муж, всё собирался её выбросить.
— Галка, ну сколько можно? Куплю я тебе новый сервиз.
А она смеялась:
— Вот когда эта чашка сама развалится от стыда, тогда и выбросим.
Чашка не развалилась.
Иван Андреевич умер первым.
Прошло сорок дней, потом два месяца, потом три. В квартире всё ещё пахло его лосьоном после бритья, старой газетой и мятными карамельками, которые он прятал в ящике комода, будто дома жили не взрослые люди, а шайка конфетных преступников.
Галина Петровна привыкала к тишине.
Тишина была тяжёлая, но честная.
А вот шаги Игоря в прихожей почему-то сразу показались ей чужими.
— Мам, нам надо поговорить, — сказал он.
Она вытерла руки полотенцем.
— Говори.
Игорь прошёл на кухню, сел на место отца. Не спросил, можно ли. Просто сел.
Раньше он никогда туда не садился. Даже взрослым, даже когда уже сам стал отцом, даже когда купил машину и начал говорить басом в автосервисе. Это было отцовское место — у окна, рядом с батареей, откуда хорошо было видно двор.
Галина Петровна заметила это сразу.
И сердце у неё как-то неприятно стукнуло.
Не от болезни. От предчувствия.
— Я был у нотариуса, — начал Игорь.
— Знаю. Ты же сам говорил.
— Документы получил.
— Хорошо.
Он открыл папку. Разложил бумаги на столе так старательно, будто сейчас будет защищать диплом на тему «Как правильно поставить мать на место».
— В общем, папа оставил квартиру мне.
Галина Петровна посмотрела на него.
— Игорь, квартира была наша с отцом.
— Мам, давай без этих разговоров, — раздражённо сказал он. — Я всё узнал. Завещание есть. Наследник я.
Она молчала.
Не потому, что ей нечего было сказать. А потому, что в такие минуты слова надо выбирать осторожно. Очень легко крикнуть. Очень легко расплакаться. Очень легко ударить ладонью по столу и сказать: «Да как ты смеешь?»
Но Галина Петровна за шестьдесят восемь лет поняла одну важную вещь: когда человек пришёл не разговаривать, а побеждать, крик только украсит ему победу.
Поэтому она спросила спокойно:
— И что ты хочешь?
Игорь даже чуть усмехнулся. Видимо, ждал сопротивления, а получил вопрос.
— Хочу, чтобы мы всё нормально обсудили.
Вот это «нормально» у него прозвучало особенно интересно. В переводе с языка некоторых взрослых детей это обычно означает: «Ты сейчас согласишься, а я буду считать себя порядочным».
— Обсуждай.
Он постучал пальцем по документам.
— Квартира большая. Трёшка. Ты одна. Коммуналка растёт. Тебе тяжело. Мы с Мариной подумали…
На имени Марины, невестки, Галина Петровна внутренне устало вздохнула.
Марина всегда думала коллективно.
Если Игорь говорил «мы подумали», это означало, что Марина подумала, а Игорь пришёл озвучить.
— Мы решили, что разумнее будет квартиру продать.
Галина Петровна медленно поставила чашку на стол.
— Продать?
— Ну а что? — оживился Игорь. — Ты переедешь в однушку. Нормальную, светлую. На окраине, но там сейчас район развивается. Магазин рядом, аптека, остановка. А разницу мы пустим на ипотеку. Нам тоже надо жить.
Она посмотрела в окно.
Во дворе тополь качал голыми ветками. У подъезда соседка Валентина Михайловна вытряхивала коврик так, будто выбивала из него все обиды за неделю.
— Я тут сорок лет живу, Игорь.
— Мам, ну не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю.
— Стены — это стены.
Галина Петровна повернулась к нему.
— Для тебя — может быть.
Он поморщился.
— Опять эти сантименты. Мам, времена другие. Никто сейчас не держится за старые обои. Надо быть практичнее.
Практичнее.
Она вспомнила, как этот практичный человек в семь лет боялся спать один после страшного мультика. Иван Андреевич тогда носил его на руках по квартире и показывал каждый угол:
— Видишь? Тут нет чудовища. Тут шкаф. Тут нет чудовища. Тут кресло. Тут нет чудовища. Тут твоя мама, она любого чудовища тапком победит.
А теперь чудовище сидело напротив, взрослое, сытое, в дорогой куртке, и говорило ей про старые обои.
— Игорь, — тихо сказала она, — ты хочешь продать квартиру, где жил твой отец?
— Отец умер, мам.
Он сказал это не зло. Даже хуже — буднично.
Как говорят: «Молоко закончилось».
Галина Петровна впервые за утро почувствовала, что ей стало холодно.
— А я, значит, ещё не умерла, но уже мешаю?
Игорь откинулся на спинку стула.
— Ну вот. Началось.
— Что началось?
— Давление на жалость. Мам, я тебя не выгоняю. Я предлагаю вариант.
— Вариант для кого?
— Для всех.
— Нет, сынок. Для тебя.
Он резко подался вперёд.
— А что, я не имею права? Я всю жизнь жил с ощущением, что у меня ничего своего нет! Вы с отцом всё решали сами. На дачу нельзя — грядки. Машину не трогай — папина. Квартира — ваша. А теперь хоть что-то должно быть моим.
Галина Петровна смотрела на него и никак не могла понять, в какой момент благодарность в человеке превращается в бухгалтерию.
У него было детство — нормальное, тёплое, с морем через год, с велосипедом, с репетиторами перед институтом, с первым взносом на машину. Они с Иваном Андреевичем не были богачами, но если Игорю было надо, они ужимались.
Оказывается, всё это не считалось.
Считались только квадратные метры.
— Игорь, эта квартира не приз за твоё трудное детство.
Он вспыхнул.
— Не надо со мной так разговаривать.
— А как?
— Нормально! Я теперь собственник!
Вот тут он наконец произнёс главное.
Не сын.
Не наследник.
Не человек, который потерял отца.
Собственник.
Галина Петровна почему-то вдруг вспомнила, как Иван Андреевич за месяц до смерти попросил её достать из шкафа синюю папку.
— Галка, ты только не спорь. Я всё оформил.
— Что ты оформил? — испугалась она.
— Спокойно. Не похороны. Хотя и это тоже надо бы, но ты опять скажешь, что я драматизирую.
Он тогда уже тяжело дышал, но всё равно шутил. Упрямый был человек. Даже болезнь у него не могла отобрать привычку подтрунивать.
— Я документы сделал. На всякий случай.
— Ваня…
— Не перебивай. Я знаю нашего сына.
— Он хороший.
— Он наш. Это не всегда одно и то же.
Галина Петровна тогда обиделась:
— Ты на него наговариваешь.
А Иван Андреевич посмотрел на неё долго-долго и сказал:
— Я не наговариваю. Я страхую тебя от его слабости.
Тогда она не поняла.
Теперь поняла.
Игорь тем временем достал из папки лист.
— Вот. Свидетельство, выписка, завещание. Всё официально. Я не собираюсь с тобой ссориться, но ты должна понимать: квартира теперь моя.
Он сказал это громко.
Слишком громко для кухни, где ещё висело отцовское полотенце.
Галина Петровна встала.
— Чай будешь?
Игорь опешил.
— Мам, ты слышала, что я сказал?
— Слышала. Чай будешь?
— Какой чай? Мы серьёзно разговариваем!
— А я всегда серьёзно спрашиваю про чай.
Он раздражённо махнул рукой.
— Не надо мне чая.
— Тогда я себе налью.
Она повернулась к плите, включила чайник. Руки у неё чуть дрожали, но она держалась.
Не ради Игоря. Ради себя.
Иногда достоинство начинается не с громкой фразы, а с того, что ты не позволяешь человеку увидеть, как сильно он тебя ударил.
Чайник зашумел.
Игорь встал и начал ходить по кухне.
— Мам, ты усложняешь. Марина говорит правильно: пока ты бодрая, надо решать вопросы. Потом будет сложнее. Мы же не хотим, чтобы всё зависло.
— Что именно зависло?
— Ну… жизнь.
— Чья?
Он снова поморщился.
— Вот ты цепляешься к словам.
— Нет. Я впервые внимательно их слушаю.
Игорь замолчал.
Потом сказал уже жёстче:
— Смотри. Я не хочу доводить до крайностей. Но юридически я могу распоряжаться жильём.
Галина Петровна налила кипяток в чашку.
— Можешь?
— Конечно.
— Ты уверен?
— Мам, я документы видел!
— До конца читал?
Он фыркнул.
— Что там читать? Всё понятно.
— Вот это у нас семейное, — сказала она. — Мужчины читают инструкцию после того, как шкаф упал на кота.
— Не шути.
— Я не шучу.
Она подошла к старому серванту, открыла нижний ящик и достала такую же папку. Только не кожаную, а обычную, синюю, с потёртым уголком.
Игорь насторожился.
— Это что?
— Документы.
— Какие ещё документы?
— Те, которые твой отец просил меня хранить.
Она положила папку на стол рядом с его бумагами.
Игорь усмехнулся, но уже не так уверенно.
— Мам, ну не надо. У меня всё официально.
— У меня тоже.
Он открыл папку быстро, почти грубо. Пролистал первые страницы. Сначала лицо у него было раздражённым. Потом сосредоточенным. Потом каким-то пустым.
— Что это?
— Читай.
— Я спрашиваю, что это?
— А я предлагаю читать.
Он пробежал глазами строку, другую. Вернулся наверх. Перелистнул. Снова вернулся.
— Тут написано…
— Да.
— Что у тебя супружеская доля.
— Конечно. Квартира покупалась в браке. Половина моя и была моей всегда. Отец мог завещать только свою часть.
Игорь покраснел.
— Но он завещал её мне.
— Завещал.
— Значит…
— Значит, тебе досталась половина. Не вся квартира.
Он резко сел.
— Нотариус мне так не объяснял.
— Может, объяснял. Может, ты слушал только то, что хотел.
Он зло посмотрел на неё.
— Даже если половина, я всё равно собственник.
— Собственник.
— И могу требовать…
— Требовать ты можешь многое, Игорь. Вопрос, что получишь.
Он снова уткнулся в бумаги. И тут дошёл до следующей страницы.
Галина Петровна заметила момент, когда он прочитал нужный пункт.
У него дрогнул подбородок.
Совсем чуть-чуть.
Как в детстве, когда он понимал, что в дневнике двойка, а отец уже снял очки.
— Что это за завещательный отказ? — глухо спросил он.
— То самое, что ты не дочитал.
— Пожизненное право проживания…
— Моё.
— Без права выселения…
— Тоже моё.
— С обязанностью наследника оплачивать коммунальные расходы по завещанной доле и участвовать в содержании…
— Твоё.
Он поднял глаза.
— Это бред.
— Это воля твоего отца.
— Он не мог так сделать!
— Мог. И сделал.
Игорь вскочил.
— Да он просто… он просто был уже больной! Ему напели! Ты ему напела!
Галина Петровна медленно поставила чашку.
— Осторожно.
В её голосе не было крика. Но Игорь вдруг замолчал.
Так иногда мать говорит не взрослому мужчине, а тому мальчику, который однажды замахнулся палкой на дворовую собаку, потому что хотел казаться смелым.
— Не смей говорить, что отец не понимал, что делает, — сказала она. — Он понимал лучше нас всех.
Игорь отвернулся к окну.
— Это нечестно.
Галина Петровна чуть усмехнулась.
— Интересное слово.
— Да, нечестно! Он оставил мне квартиру, но связал руки!
— Нет. Он оставил тебе возможность быть человеком.
Игорь резко повернулся.
— Не надо пафоса.
— Это не пафос. Это инструкция, которую ты опять не прочитал.
Он сжал бумаги так, что листы смялись.
— И что теперь? Ты хочешь, чтобы я за тебя коммуналку платил?
— Я хочу, чтобы ты перестал разговаривать со мной как с мебелью.
— Мам!
— Что “мам”? Ты пришёл в дом, где тебя вырастили, сел на место отца и объявил меня временным жильцом. А теперь обиделся, что отец предусмотрел именно этот сценарий.
Игорь молчал.
На кухне было слышно, как капает кран. Иван Андреевич всё собирался поменять прокладку. Не успел.
— Он знал, — тихо сказал Игорь.
Галина Петровна посмотрела на сына.
— Что?
— Он знал, что я так сделаю?
Вопрос прозвучал уже не нагло. Почти испуганно.
И вот это было самое горькое.
Потому что Галина Петровна вдруг увидела перед собой не врага. Не собственника. Не мужчину с папкой.
А мальчика, который понял, что отец заранее разглядел в нём некрасивое.
И это было больнее любого скандала.
— Он боялся, что ты можешь так сделать, — сказала она. — Разница есть.
Игорь сел обратно.
Долго смотрел на документы.
— Марина сказала, что надо действовать быстро.
— Конечно.
— Она говорит, если сейчас не оформить, потом ты передумаешь, начнёшь дарить кому-нибудь, перепишешь на соседку…
— На Валентину Михайловну? За то, что она коврик бьёт по субботам?
Он устало закрыл глаза.
— Мам…
— Что, Игорь?
— Я запутался.
Галина Петровна ничего не ответила.
Она очень хорошо знала это слово. «Запутался» взрослые люди часто используют там, где правильнее было бы сказать: «Я хотел поступить плохо, но меня поймали раньше, чем получилось».
Но это всё-таки был её сын.
И потому она не добила.
Хотя могла.
Могла сказать: «Ах, запутался? А я, значит, должна была распутываться в однушке у промзоны?»
Могла сказать: «Передай Марине, что её план не прошёл».
Могла сказать много чего такого, от чего человеку потом стыдно годами.
Но она промолчала.
Потому что иногда победа — это не когда ты раздавил. А когда удержался.
Игорь снова взял бумаги.
— Тут ещё что-то есть.
— Читай.
Он прочитал последний лист.
И вот тут побледнел по-настоящему.
— Благотворительный фонд?
Галина Петровна кивнула.
— Отец отдельно оформил распоряжение. Если ты попытаешься через суд лишить меня права проживания, продать долю посторонним или создать условия, при которых я вынуждена буду съехать, его доля уйдёт не тебе.
— Но я уже наследник.
— Пока да.
— Так нельзя.
— Можно спорить. Можешь нанять юриста. Можешь потратить деньги, нервы и остатки памяти об отце. Только сначала подумай, ради чего.
Игорь опустил лист.
— Он мне не доверял.
— Он тебе давал шанс.
— Какой это шанс?
— Не стать человеком, который выгоняет мать из квартиры после смерти отца.
Он вздрогнул, будто она ударила его.
— Я не собирался тебя выгонять.
— Нет. Ты собирался переселить меня “разумно”.
— Это другое.
— Для того, кто переселяет, — да. Для того, кого переселяют, не очень.
Игорь долго молчал.
Потом тихо сказал:
— У нас с Мариной ипотека. Денег не хватает. Она беременна.
Галина Петровна закрыла глаза.
Вот оно.
Не квартира. Не отец. Не наследство.
Страх.
Обычный человеческий страх, который, если его вовремя не признать, начинает надевать на себя костюм наглости.
— Почему ты сразу не сказал?
— Потому что ты бы начала учить.
— А ты решил начать с захвата территории?
Он криво усмехнулся.
— Получилось глупо.
— Получилось мерзко, Игорь.
Он посмотрел на неё. Хотел возмутиться, но не смог.
— Да.
Это короткое «да» прозвучало неожиданно.
Галина Петровна села напротив.
— Деньги нужны?
Он кивнул.
— Очень.
— Насколько?
— Мы просели. Марина ушла на больничный. У меня премию урезали. Платёж большой. Я… я не хотел к тебе просить.
— Зато пришёл забрать.
Он сглотнул.
— Да.
Она смотрела на него и думала, что материнство — странная штука. Ребёнок может прийти к тебе с ножом из слов, размахивать им по кухне, резать всё живое, а ты всё равно видишь, что у него самого руки дрожат.
Но видеть — не значит позволять.
— Игорь, я помогу.
Он поднял голову.
— Правда?
— Да. Но не квартирой. И не потому, что ты пришёл с папкой. А потому что у тебя будет ребёнок. Мой внук или внучка. Я могу дать часть накоплений. Не подарить — дать. С распиской. По-человечески, но с бумагой.
Он покраснел.
— Ты мне не доверяешь?
Галина Петровна чуть наклонила голову.
— После сегодняшнего утра ты правда хочешь задать этот вопрос?
Игорь отвёл глаза.
— Понял.
— И ещё. Ключи.
Он напрягся.
— Что ключи?
— Ты больше не входишь без звонка.
— Мам, ну это же…
— Это мой дом. И да, твоя доля здесь есть. На бумаге. Но моя жизнь здесь — не на бумаге. Поэтому ключи либо остаются для экстренных случаев, либо я меняю замки и выдаю тебе новый комплект только после разговора.
— Ты не имеешь права менять замки.
— Имею право не просыпаться от того, что кто-то вошёл в мою квартиру как в склад наследства.
Он молча снял ключ с кольца и положил на стол.
Металл звякнул тихо, но для Галины Петровны это прозвучало громче его крика.
В этом звуке было многое.
Провал.
Стыд.
Начало чего-то другого.
— Марина будет злиться, — сказал он.
— Пусть злится.
— Она скажет, что ты настроила меня против семьи.
Галина Петровна устало улыбнулась.
— Семья — это не те, кто помогает тебе отобрать у матери квартиру. Передай Марине эту мысль аккуратно. Она беременна, ей нервничать вредно.
Игорь неожиданно фыркнул.
Почти улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла.
— Мам, прости.
Она ждала этих слов.
И боялась их.
Потому что «прости» иногда бывает как коврик у двери: человек вытер ноги — и пошёл дальше.
— За что? — спросила она.
Он замялся.
— За всё.
— Нет, Игорь. За всё — это удобно. Ты скажи конкретно.
Он сжал пальцы.
— За то, что пришёл сюда как хозяин. За то, что говорил с тобой… как будто ты мешаешь. За то, что не подумал, каково тебе после папы.
Галина Петровна кивнула.
— Вот теперь я слышу.
У него покраснели глаза.
Он быстро отвернулся.
Мужчины в их семье плакать не умели. Они начинали смотреть в окно, чесать переносицу, искать телефон, поправлять часы. Иван Андреевич тоже так делал, когда умерла его мать. Стоял у окна и ругал снег за то, что тот идёт не вовремя.
Игорь был очень на него похож в эту минуту.
И от этого Галине Петровне стало ещё больнее.
— Я не знаю, как без него, — вдруг сказал сын.
Она замерла.
— Я тоже.
— Мне всё время кажется, что надо что-то быстро решить. Бумаги, деньги, ипотека, ребёнок. Марина давит. Я сам себя накручиваю. А если остановлюсь…
Он не договорил.
Галина Петровна договорила за него:
— Тогда придётся понять, что отец умер.
Он закрыл лицо руками.
Вот теперь он был похож не на собственника.
На сына.
И это было первое честное, что случилось за всё утро.
Галина Петровна встала, достала вторую чашку.
— Будешь чай?
Он кивнул.
— Буду.
Она налила ему чай. Положила две ложки сахара, как он любил в детстве. Потом подумала и убрала сахарницу подальше.
— Сам положишь. Взрослый уже.
Он тихо усмехнулся.
Они сидели молча минут десять.
Документы лежали между ними, как разобранная мина.
Опасная, но уже обезвреженная.
Потом Игорь собрал свои бумаги. Не так, как раскладывал. Уже без показной важности. Осторожно, будто боялся порвать не листы, а что-то последнее между ними.
— Я к юристу всё равно схожу, — сказал он.
Галина Петровна посмотрела на него.
— Сходи. Только к нормальному. Не к тому, кто за деньги подтвердит твою обиду.
— Я не для того. Просто хочу понять.
— Понимать полезно.
Он встал.
— Я завтра заеду?
— Позвони сначала.
Он кивнул.
У двери задержался.
— Мам.
— Что?
— Папа правда это всё сам придумал?
Галина Петровна подошла к серванту и провела пальцем по потёртому уголку синей папки.
— Нет. Не сам.
Игорь напрягся.
— А кто?
— Жизнь подсказала.
Он ничего не ответил.
Когда дверь закрылась, Галина Петровна ещё долго стояла посреди прихожей.
Квартира была тихая.
Такая же, как утром, но уже другая.
На кухне остывал чай. На столе лежала синяя папка. За окном Валентина Михайловна наконец закончила воевать с ковриком и теперь разговаривала с дворником, размахивая рукой так, будто объясняла ему международную политику.
Галина Петровна вернулась на кухню, села на место Ивана Андреевича.
Впервые за три месяца.
Сначала ей показалось, что нельзя. Что это предательство. Что его место должно пустовать, как памятник.
А потом она вдруг услышала его голос.
Не всерьёз, конечно. Просто память сказала его интонацией:
— Галка, садись уже. А то устроила музей бытового героизма.
Она улыбнулась.
И заплакала.
Тихо, без красивой сцены. Так плачут люди, когда скандал закончился, силы ушли, а душа только сейчас поняла, что её чуть не выселили из собственной жизни.
На следующий день Игорь действительно позвонил.
Не вошёл ключом. Не постучал кулаком. Позвонил.
— Мам, можно приехать?
Она посмотрела на дверь.
Потом на синюю папку.
Потом на фотографию Ивана Андреевича, где он стоял на даче в нелепой панаме и держал кабачок размером с младенца.
— Приезжай, — сказала она. — Только без папки.
Он помолчал.
— Без папки.
— И без Мариныных планов.
— Постараюсь.
— Вот это уже честнее.
Он приехал через час. Привёз хлеб, молоко и почему-то апельсины. Галина Петровна апельсины не ела уже лет десять, потому что от них щипало язык, но ничего не сказала.
Пусть человек учится заботиться. С чего-то же надо начинать.
На кухне он сел не на отцовское место, а напротив.
Сам.
И это было маленькое, но важное исправление.
— Я поговорил с Мариной, — сказал он.
— И?
— Она кричала.
— Предсказуемо.
— Сказала, что ты нами манипулируешь.
Галина Петровна вздохнула.
— Конечно. Я же коварно продолжаю жить в своей квартире.
Игорь впервые за долгое время рассмеялся нормально. Не зло, не нервно, а по-человечески.
— Я ей сказал, что продавать ничего не будем.
— Молодец.
— Она обиделась.
— Переживёт.
— Не знаю.
— Узнаешь.
Он помолчал.
— Мам, я не обещаю, что сразу всё станет хорошо.
— И не надо. Сказки заканчиваются сразу. Жизнь продолжается долго.
Он кивнул.
— Но я понял одно.
— Что?
— Папа оставил мне не квартиру.
Галина Петровна внимательно посмотрела на сына.
— А что?
Игорь провёл ладонью по столу, по старой клеёнке, по царапине, которую сам же сделал в девятом классе, когда пытался чинить магнитофон ножом.
— Проверку.
Она ничего не сказала.
Потому что это была правда.
Игорь опустил глаза.
— Я её завалил.
Галина Петровна взяла чашку.
— Первую попытку — да.
Он поднял голову.
— А вторая будет?
Она долго смотрела на него.
Перед ней сидел взрослый мужчина, который вчера пытался стать хозяином её старости. Но перед ней же сидел её сын, который сегодня пришёл без ключа, без папки и без крика.
— Будет, — сказала она. — Но списывать не дам.
Он улыбнулся.
Слабо, виновато.
— Понял.
И где-то в этой обычной кухне, между чайником, документами, апельсинами и старой чашкой с трещинкой, снова появилось то, что вчера почти исчезло.
Не справедливость даже.
Не победа.
Семья.
Потрёпанная, напуганная, с плохим характером, с ипотекой, обидами, завещательным отказом и покойным отцом, который умудрился даже после смерти стукнуть сына по лбу бумажной папкой.
Но всё-таки семья.
А квартира…
Квартира осталась на месте.
Потому что дом — это не то, что можно забрать, потрясая ключами.
Дом — это место, где тебя могут поставить на место.
И всё равно налить чай.
