1918 год
По одной из деревень, затерявшейся среди лесов Вятской губернии, ползли слухи один тревожнее другого. Царя больше нет, и что теперь будет, и кто вместо него управлять страной станет — никто толком не понимал. Старики на завалинках качали головами и вспоминали времена покойного государя, мужики помоложе прислушивались к проезжим людям, которые заглядывали в село все чаще и чаще.
Двадцатилетняя Анфиса стояла у калитки, глядя на то, как по дороге едет телега с очередными незнакомцами.
— Анфиса! — окликнул ее отец, Филипп Кузьмич, появившись на крыльце их добротной избы. — Чего встала? Уснула, что ль? Иди, Митька проснулся.
Анфиса вздохнула и пошла к младшему брату. В этом доме она теперь не просто хозяйка, но и нянька, заменяющая младшим детям мать, которой не стало три года назад при рождении Митьки.
Филипп Кузьмич Черепанов считался в селе мужиком крепким. Не богачом, конечно, но и не бедняком: две лошади, корова, овцы, дом рубленый в четыре окна по фасаду, да еще и на две семьи разделенный — в одной из половин жил старший сын Григорий, женатый на Матрене, злобной на язык бабе двадцати шести лет от роду.
Анфиса была у Филиппа Кузьмича четвертым ребенком по счету, и второй дочкой. Старшая сестра Анфисы Алёнка вышла замуж и упорхнула из родительского дома еще до того, как матери не стало. И теперь незамужняя девушка тянула не только хозяйство, но и младших трех братьев. Всего в семье Филиппа Кузьмича было восемь детей, шесть из которых мальчишки.
— Опять кто-то к Васильичу приехал, — вздохнула Анфиса, поставив ведра на лавку у крыльца.
— А тебе какая печаль? Небось, агитаторы пожаловали.
— А что они агитируют?
— Свободу и равенство. А еще бедноте землю обещают и блага разные. Мол, можно добро у зажиточных забрать. Вроде того, чтобы беднота богатых грабила.
Филипп Кузьмич сплюнул в сторону и пошел запрягать коня. Сам он к бедным не относился, но и к богатым его бы тоже никто не причислил. Так, середняк. И земля у него была своя, двадцать десятин, а не общинная. И сейчас он трясся над каждым клочком.
Анфиса вошла в избу, поставила ведра в сенях и принялась чистить картошку к ужину.
— Анфиса, ты бы прибралась, вон, сор на полу, — в их половину вошла Матрена и насмешливо глянула на золовку.
— Успеется, сперва надо еды приготовить. Мальчишки на речку побежали, вернутся голодными. Это у тебя лишь муж Гришка да сын Потап, а у меня вон сколько ртов голодных.
— Так выходи замуж и будешь тоже готовить для мужа, да для тех детей, что сама нарожаешь.
— Матрен, а у тебя дел других нет? — Анфиса разозлилась.
— Есть дела, как же без них, — усмехнулась Матрена. — Только, думается мне, что скоро батька выдаст тебя замуж. Новая хозяйка тут появится.
— Это кто ж?
— А ты что, не знала, что твой братец Алешка с моей сестрой Марусей гуляет?
— Ну давно он гуляет, и чего?
— А того, что Маруся шепнула мне, будто Лешка жениться на ней захочет. Здорово заживем — две сестры замужем за братьями!
Анфиса пожала плечами. Ей было все равно. С другой стороны даже легче будет, коли на их половине еще одна хозяйка появится. Только вот с чего решила Матрена, что батя ее замуж поспешит выдать? У него ж все женихи не такие — то бедные, то кривые, то еще какие-то. По правде говоря, Анфисе и самой пока никто не был по сердцу и она отцу даже порой была благодарна за отказы потенциальным женихам.
Когда ей восемнадцать справили, посватался вдовец из соседней деревни, мужик тридцати двух лет, с двумя детьми. Филипп Кузьмич отказал:
— Еще чего! Хватает моей дочке за младшими братьями глядеть, а тут теперь еще и чужим сиротам сопли подтирать? Нет уж, своих внуков хочу, родных.
Потом к ней посватался Петр Зарубин, бедняк, живший в небольшой избе с больной матерью. Уж ходил он за Анфисой, ходил, девушка даже чувствовать к нему что-то стала. Но Филипп Кузьмич даже на порог его не пустил:
— Не для того я дочь растил, чтобы она по лачугам мыкалась. Ступай с Богом.
Получив отказ от отца Анфисы, Петр словно утратил к ней интерес…
А Анфиса особо мужа не искала, да и Филипп Кузьмич не спешил дочь замуж выдавать. Словно чего-то ждал. Словно хотел для дочери мужа на зависть другим!
Вот и дождался — приезжали агитаторы, приезжали, да образовали в их селе ревком. И возглавил его в октябре 1918 года Олег Иванович Соколовский. Родом он был из Саратова, воевал в первой мировой, имел ранение в левую руку, после чего остались шрамы. Но деятельный он был и работящий. Такие слова говорил — заслушаться можно!
Ему было тридцать пять лет, важным Олег всем казался и строгим. С мужчинами разговаривал твердо и требовательно, с женщинами более мягко и снисходительно, но тем не менее властно.
Он поселился в доме бывшего мельника Поляркина, который еще в июле семнадцатого года с семьей покинул страну и уехал к родственникам куда-то в Европу.
Жил Олег Иванович один, там же в том доме и работал, а все хозяйственные хлопоты легли на соседку Елену, что приходила убираться да готовить для нового начальника села. Она глазки ему строила, да ласковым голосом разговаривала, пытаясь расположить к себе — тридцатилетняя вдова решила из кожи вон вылезти, чтобы внимание его на себя обратить. Но Олег Иванович приглядывался совсем к другой.
Первый раз он увидел Анфису в конце января 1919 года на сельской сходке, где обсуждали продразверстку.
— Чья девчонка? — спросил он у бывшего старосты, Игоря Игнатьевич, глубоко пожилого человека.
— Дочь Филиппа Кузьмича, Анфиса Черепанова.
— А каков настрой у Филиппа Кузьмича? — спросил Олег Иванович, зная, что многие не поддерживают новую власть, а только вид делают.
— Хороший у него настрой, по вашему правильный, — ответил старик, глядя на него прямо, ничуть не смущаясь.
— А по вашему? — в удивлении поднял бровь председатель ревкома.
— А по нашему плохо, когда свой на своего идет и люди гибнут.
— Ничего ты, старый, не понимаешь, — вздохнул Олег Иванович.
— Да куда уж мне, — проворчал Игорь Игнатьевич. — Жизнь прожил, а понимать не научился. Одно скажу тебе — хороший мужик Филипп Кузьмич. И власть новую искренне уважает. Будто её и ждал… Хотя что для него сменилось-то?
Игорь Игнатьевич отошел, а Олег Иванович покачал головой вслед старику и тяжело вздохнул. Понимал он его — в таком возрасте и такие волнения не каждому легко пережить. И родители вот его, Олега, от сына отреклись, когда сторону большевиков он принял. Но тут взгляд его переместился в сторону Анфисы и он вздохнул — хороша девчонка, аж глаз не отвести!
****
На следующий день он зашел к Черепановым. Филипп Кузьмич заметался, увидев его на пороге своей избы. И зачем пожаловал? Кто-то что-то наплел? Худа ожидать или добра?
Но страхи мужика оказались напрасными — Олег Иванович был приветлив, даже вежлив. Выпил чаю, похвалил пироги, которые пекла Анфиса, и обронил в разговоре:
— Хорошая у вас дочка, Филипп Кузьмич. Работящая, и лицом пригожа.
Филипп Кузьмич насторожился. Он понимал, что такое внимание может быть опасным, но ссориться с представителем ревкома не хотел. С другой стороны — председатель ревкома был бы выгодной партией для дочери. Жених на зависть всем соседям — не вдовец с сиротами, не босота какая-то, а при должности и уважении.
— Да, дочка моя всем хороша — и в быту спорна, и личиком смазлива. Любимица моя…
— Жених-то есть у девчонки?
— Нет пока, — развел руками Филипп Кузьмич.
— А сколько ж ей лет? — не унимался Олег Иванович.
— Да уж двадцать первый год пошел. Засиделась, конечно, в девках, но пока нет подходящего жениха, кому мог бы свою любимицу в жены отдать.
— Коли жениха нет, так быть может, я за ней поухаживаю? Вы не смотрите на меня так, Филипп Кузьмич. Я с серьезными намерениями, лишнего себе не позволю, понимаю, что она дочь уважаемого в селе человека.
— Вот зайдет она, сам и спроси.
— Не буду я спрашивать, Филипп Кузьмич. Если дозволите, сам начну её внимания добиваться.
Филипп Кузьмич посмотрел на него, быстренько обдумал все слова, что были сказаны, да кивнул:
— Я-то позволю, только знай, Олег Иваныч, что последнее слово за ней.
— Уж буду иметь в виду, — улыбнулся председатель ревкома.
Они выпили по рюмке и Олег Иванович ушел.
Пришел он на следующий день. С гостинцами для младших братьев Анфисы Лукьяна и Митьки явился и позвал девушку погулять. Глядя на отца, который кивнул, Анфиса хотела отказаться, но, как и отец, она понимала — ссориться с представителем власти не стоит. Она не будет отвечать на его ухаживания, коли он посмеет себе лишнего, но и шарахаться, как черт от ладана, тоже не станет.
*****
До самой весны ухаживал Олег Иванович за ней, и все уж вокруг стали говорить о предстоящей свадьбе. Только, какие бы теплые чувства не стала испытывать Анфиса к нему, а всё же сомнения у неё были. А вдруг эти чувства пройдут и она будет жить с нелюбимым? Сердце её не трепещет при виде Олега, нет тоски по ночам и мысли им не заняты. Спокойно рядом с ним, интересно, особенно в те моменты, когда он учит её грамоте — писать и читать.
— Замуж позовет — пойдешь? — спросила у неё Матрена.
— Не знаю я. Как-то боязно. А вдруг — не мой он человек?
— Эх ты, не видишь ничего, что ли? Как можно сомневаться? Олег Иванович мужик видный, любая бы за него пошла. Всем на зависть ваши гулянки! Красивый, грамотный, при власти. Жить будешь как у Христа за пазухой. Скоро Манька моя и твой Алешка свадьбу сыграют, и новая хозяйка в доме будет. Так что не останутся твои младшие Лукьян и Митя без присмотра. А за Васькой, что уж в свои шестнадцать подолы девчатам задирать стал, мы все вместе приглядим.
Но даже если бы Анфиса не захотела пойти замуж за Олега Ивановича и сомневалась бы дальше, да вот Филипп Кузьмич согласие свое дал, когда тот свататься пришел.
И слова поперек не смела Анфиса отцу своему сказать, потому, вспомнив слова бабушки, которая любила приговаривать, что «стерпится-слюбится», стала шить свадебный наряд.
****
Олег Иванович оказался мужчиной непростым — на людях он был суров, даже строг, а домой словно другим человеком возвращался.
Постепенно Анфиса привыкла и к мужу. Олег был нежным, внимательным и заботливым. Может быть, он и понял, что Анфиса не любит его так, как любит он её, но делал всё, чтобы она была счастлива.
Иногда, вернувшись из уезда, привозил ей гостинцы в виде отрезов тканей, ленты в косы и пряники, которые она очень любила. Порой, когда Олег уезжал из дома на пару-тройку дней, Анфиса ловила себя на мысли, что начинает скучать по нему.
И когда в декабре 1920 года она родила двойню — мальчика и девочку, она вдруг поняла, что счастлива. Да, именно таким было её состояние, когда она держала на руках дочку, а Олег осторожно держал сына и плакал от радости.
Мужу она не перечила, когда он сам детям имена давал — Степан и Аленка, хотя она по-другому назвать хотела, но в одном Анфиса была категорично не согласна с мужем: он был атеистом и считал, что крестить детей не стоит, пустое всё это. Поэтому, когда Олег в очередной раз на сутки уехал в город, Анфиса договорилась с батюшкой и тайно окрестила сына и дочь.
****
Так же от радости ликовал Олег, когда в 1924 году на свет появился еще один ребенок — дочь Дашенька, а через два года Анфиса подарила ему снова сына, названного Валентином.
К тому времени Олег Иванович Соколовский стал председателем сельского совета. Власть его укрепилась и авторитет вырос. Мужики в селе его уважали, хотя и побаивались, а женщины Анфисе завидовали. Правда, иногда кто-то начинал её жалеть, думая, что раз такой суровый он в работе, то и дома такой же.
— Как ты с ним живешь? — спросила ее однажды Матрена. — Не обижает он тебя? Говорят, на работу ты не ходишь, чтобы синяки никто не видел.
— Да что ты такое говоришь? — возмутилась Анфиса. Затем закатала рукава и подняла подол. — А ну, найди у меня синяки на руках и ногах! Что же за наказание такое — откуда столь гнусные сплетни?
— Ну… Суров он. Порой как гаркнет, так душа в пятки уходит.
— А как на вас не серчать, коли глупости вы такие говорите? Думаете, слухи до нас не доходят? Хорошо у нас всё в семье, запомни и другим скажи! Меня он любит, я его тоже, мальчишек он воспитывает в строгости, а девчат шибко балует.
— Ну добро бы так. Не жалеешь, Анфиса, что отца послушалась и замуж за него пошла?
— Нет, — улыбнулась она. — И если сперва сомневалась, то теперь я могу сказать — счастлива я, Матрен. Порой аж страшно становится, что можно быть такой счастливой.
****
Время шло. Коллективизация, раскулачивание, голод 1933 года. В селе стало очень трудно — многие мужики ушли в города и на стройки. Голод в следствии неурожая в каждую семью постучался, даже коснулся и семьи Анфисы и Олега, но все же, несмотря на тяжесть времени, все выжили и в 1935 году вновь окрепли, на столе появилось мясо, каши, и горячий свежий хлеб, а не лепешки с примесью съедобных трав и отрубей.
Казалось бы, что все беды они пережили, но вскоре случилось что-то пострашнее, чем голодные годы.
1936 год.
Олег Иванович сидел за столом, перебирая бумаги, когда Анфиса пришла к нему в сельский совет с обедом.
— Олег, Степка к тебе сегодня подходил? — спросила она, усаживаясь на стул и раскладывая белую тряпицу на стол, чтобы не запачкать красную скатерть.
— Заходил. Да вот только не один, — муж усмехнулся, глядя на жену и сложив пальцы замком.
— А с кем же?
— С сестрицей своей.
— Ну Степан-то понятно, а Аленке чего надо было? — насторожилась Анфиса.
— Пришли по одному делу. Стоят тут такие, важные. Говорят — разрешите, Олег Иванович, на учебу поехать. Мол, один механиком стать хочет, на МТС трудиться, а вторая медсестрой быть и при враче работать.
Анфиса хотела рассмеяться в голос, слушая, каким тоном говорит Олег о визите детей, но потом ахнула, когда до неё дошел смысл его слов:
— Это чего это Аленка удумала? Она тоже, что ли, в город собралась?
— Вот и я спросить тебя хотел. Как давно в голове у нашей дочери такая идея?
— Впервые слышу от тебя. Ну я вставлю ей дома! Не пущу никуда! Одно дело парень — за него хоть душа болит, но не буду так тревожиться, как за девчонку. И так я шибко волнуюсь — им всего шестнадцатый год идет, как же отпустить свою кровиночку, а тут аж с двумя проститься придется. Нет, не позволю!
— Анфис, ты прости, — Олег опустил глаза. — Но я позволил.
— Как ты позволил? — Анфиса подскочила и посмотрела сердито на мужа. — Не спросив меня?
— Я позволил им как председатель сельского совета, а не как отец. Как отцу мне тоже тревожно. Но, подумай, Анфиса — коли молодежь будем при себе держать, да в поля их загонять работать, кто же будет ремонтировать технику и лечить людей?
— Олег… Но можно было со мной обсудить? Они ведь еще дети!
— Анфиса, я с тобой могу обсудить на какой грядке мы посадим морковь или свеклу, где лучше крючок в сарае повесить или где умывальник будет находиться, могу обсудить, какой суп тебе приготовить на обед, но важные решения оставь за мной, пожалуйста.
***
Обиделась тогда Анфиса на мужа, но виду не подавала. Проводив со слезами Степку и Аленку, она вскоре успокоилась, когда они приехали через месяц довольные и счастливые — нашли новых друзей, и в учебе у них всё ладно.
И только спустя время она поймет, что своим решением Олег, возможно, отвел их старших детей от беды.
1939 год.
Дети окончили обучение, только вот в село не вернулись — Аленка отправилась в Киров в поликлинику работать, а Степан на тракторный завод в Челябинск. Как говорили они — так их направили после учебы, но, думалось Анфисе, что Олег постарался детей пристроить. Он все годы учебы снабжал их средствами, чтобы они не в общежитии жили, а снимали угол один на двоих.
Откуда у мужа деньги, Анфиса никогда не интересовалась. В конце концов, он не обычный полевой работяга, а председатель сельского совета и зарплата у него имеется. И живут они скромно, хоть и получше, чем многие.
И лишь позже на узнала, откуда на самом деле у Олега были деньги.
Вечером 29 октября 1939 года в дом ворвались трое с оружием в руках. Олег и Анфиса, отправив Дарью и Валентина спать, уж сами собирались укладываться. Страх обуял женщину, когда они, направив на мужа револьвер, громко спросили:
— Соколовский Олег Иванович?
— Я. А в чем, собственно, дело?
— Вы арестованы.
— За что? — побледнев, спросил он, а Анфиса закричала.
— А тут, гражданин, вы и сами должны знать. Превышение полномочий, подделка документов и содействие сбежавшим из места заключения братьям Истоповым, в виде выдачи справки и документов.
К ужасу Анфисы Олег не отрицал свою вину. Он опустил голову и женщина вновь закричала, когда на него надели наручники и стали выводить из дома. Один из оперов остался у машины, сторожить его, а двое других переворачивали всё вверх дном, не обращая внимания на вопли Даши и Валентина, которые, конечно, проснулись от шума. Опера нашли деньги, запрятанные под подоконником, так же были пустые бланки, что он вынес из сельского совета, и Анфиса тогда поняла — всё пропало. Неужто её любимый муж, осуждавший главу соседнего колхоза за взятки сам такой же? Она, прожившая с ним бок о бок двадцать лет, не знала мужа с такой стороны…
***
Олега увезли и Анфиса осталась на пороге дома с детьми, что жались друг к другу. Дашка, которой было пятнадцать, обнимала плачущего тринадцатилетнего Валентина. Сама она не рыдала уже, а только зубы сжимала.
— Мамочка, что же теперь будет? — прошептала она.
— Не знаю, доченька. Не знаю. Только вот теперь ничего хорошего не жди.
***
С обыском пришли и на следующее утро.
В сарае милиция так же нашла доказательства виновности, а через месяц Анфису с детьми выселили из дома, конфисковав всё их имущество — жилье, корову, лошадь, козу и птицу.
— Куда ж мы? — Анфиса опустилась на лавку.- Куда мне с детьми?
Она устала ходить по допросам и доказывать, что не имела никакого понятия о делах мужа. Она не знала, куда ей теперь идти с детьми — отец умер в 1932 году, а дом его справный два старших брата сдали колхозу под правление, а сами получили взамен две крепкие избы, правда, все равно они меньше были, чем родительский дом, но раздельно жить лучше, своими семьями. У них свой быт, детишек полно, ибо Матрена и её сестра Мария плодовитыми оказались. А другие братья разъехались — кто на заработки, кто за лучшей жизнью по стройкам да добычам.
— Не наше дело куда вам. Скажите спасибо, что дети не отправились в интернат, а вы не в лагерях. Скажите спасибо коллективным письмам, в том числе от ваших родственников, которые за вас заступились, — тихо сказал Семен Ильич.
Выйдя из здания, где когда-то начальствовал её муж, Анфиса пошла в сторону конфискованного дома, чтобы забрать вещи.
— Анфиса, чего рыдаешь в три ручья? — баба Галя, бывшая соседка её отца, стояла у своей калитки, опираясь на палочку.
— А чего мне не рыдать, баб Галь? Мужа арестовали, из дома выселяют. Куда мне с детишками идти? Хоть в петлю лезь.
— Олег Иваныч делов натворил. Вот те и муж! А Ленка, что у него прибиралась до вашей свадьбы, от зависти аж зубами скрежетала, да вот только теперь притихла и молится, что не обратил тогда Олег Иванович на неё своего внимания, — цокнула языком баба Галя. — Но только ж детишки ведь не виноваты ни в чем. И в петлю лезть — негожее дело. Господь не простит.
— А что мне делать? Вот сейчас возьмем лопаты, да пойдем землянки рыть. К своим даже не сунусь, и так все на головах друг у друга, а Матрена и вовсе злорадствовать начнет, завидовала она мне всегда.
— Так ты бери детишек, и ко мне приходите, — вдруг произнесла пожилая женщина.
— Баб Галь…
— Чего, баб Галь? Неужто буду смотреть, как дочь Филькина в землянке ютится с детьми? Я баба одинокая, всех своих схоронила. Помру сама — не сразу кинутся. А с вами мне будет даже поспокойнее.
Анфиса упала на колени и обняла её ноги, за что клюкой чуть по голове не получила от бабки. Та бранила её, а сама плакала от жалости к той, которую еще девчонкой помнила.
****
Перезимовали они с трудом. Дров не хватало, еды тоже. Валентин болел, кашлял по ночам, Анфиса поила его отваром из трав и думала о своих детях…
Олега посадили на шестнадцать лет, и придет ли он домой, одному Богу известно. Степан и Алена никак не пострадали после ареста отца, а вот Даше и Валентину хуже пришлось — ни о каком комсомоле речи быть теперь не могло, а ведь каждый понимал: комсомол — это путевка в жизнь. Только вот, когда Дарью собирались исключать, Анфиса приняла страшное решение — она поговорила с дочкой и убедила её осудить отца. Глотая слезы, Дарья дома репетировала речь. А на собрании стояла с каменным лицом, с трудом произнося броские фразы, которые могли повлиять на её будущее.
С теми же словами в 1940 году, в возрасте 14 лет вступал в комсомол и Валентин. Это дома они плакали по отцу, там же и говорили о нем с тоской, но на людях держались с достоинством, не показывая никому своего горя.
И только баба Галя знала, как же тяжело им было. Переписка с Олегом запрещена, они даже не знали, как он и где отбывает свой срок.
***
1941 год.
Началась Великая Отечественная война. Мужики уходили на фронт, бабы оставались в поле, кроме них не было кому пахать и убирать засеянные поля.
В колхоз, из-за нехватки рабочих рук приняли и Анфису, которая последовала вместе с детьми своему же совету — отказаться от мужа. Это было больно, сложно, но она понимала — без колхоза им не выжить.
Так как вносить им было нечего, кроме своего труда, то Анфису и ее детей посылали только на «черновые работы», вроде как переборка в овощехранилище или чистка свинарника или коровника. Анфиса работала, казалось, без устали, а по вечерам молилась за своих старших детей — Аленка и Степан ушли на фронт.
Степка, механик, был принят в танковые войска, а Алена отправилась служить в санроту полка.
Только вот арест Олега и выселение из дома — это не все беды, что обрушились на Анфису. В августе 1942 года ей пришла похоронка на старшего сына. Он погиб в Воронежской области 14 июля.
И все соседи слышали, как сидя на огороде она раскачивалась из стороны в стороны и выла так, что сердца замирали.
А в декабре того же года она полностью поседела, получив вторую похоронку — Аленка погибла под Сталинградом. Её полевой госпиталь разбомбили, уцелели немногие, но дочь Анфисы не спаслась.
Это было величайшее горе для Анфисы Филипповны, но она находила в себе силы жить ради бабы Гали, которая приютила её, да ради Дарьи и Валентина.
****
Уже закончилась Великая Отечественная война, когда Валю призвали в армию. Служил он в Казахстане, а, вернувшись, стал работать шофером в колхозе.
Даша вышла замуж за хорошего парня, который был на фронте с 1943 и служил до самой победы.
Анфиса осталась одна в маленькой избушке, которая ей досталась от бабы Гали. Та ушла из жизни через три дня после того, как объявили о Победе. Словно ждала этого дня, а, дождавшись, ушла в мир иной.
Анфиса работала в колхозе, в огороде спину гнула и никогда не жаловалась на жизнь. Никогда не поднимала разговоры про Олега, и в семье, когда появились внуки, вопросы о дедушке всегда пресекались. Запрещала Анфиса и Валентину с Дарьей об отце говорить. Вот вернется, тогда уж сам расскажет, если захочет…
Она ждала… Ждала и верила, что он придет к ней и к детям, отбыв свой срок. Но вот уж 1956 год минул, минули и последующие года. Только ни Олега, ни какой-то информации о нем. Все молчат, да посылают её из кабинета в кабинет, где идут одни отписки.
И лишь в 1972 году узнала Анфиса правду — её муж Олег умер через полтора года после заключения.
***
— Мам, ты бы рассказала внукам про отца, — попросил однажды Валентин.
— Нечего рассказывать, — покачала головой Анфиса. — И вам я запрещаю. Пусть лучше внуки в неведении растут, чем знают, что их дед преступник.
ЭПИЛОГ
Анфиса умерла на девяностом году своей жизни.
И только в 1992-м, когда уже не стало той страны, при которой всё случилось, Валентин собрал своих детей и внуков за большим столом.
— Садитесь, — сказал он. — Расскажу я вам, кем был ваш дед. И почему ваша бабушка никогда о нём не говорила. Я нарушу обещание, чтобы вы знали историю нашей семьи и никогда не повторили подобных ошибок. Итак, ваш дед был мужем на зависть многим…
И рассказал он про жизнь совместную, какой она была у их родителей, про нежную и тихую любовь, про арест, про выселение, про отречение от него во благо семьи.
Рассказал про похоронки, про боль, которую Анфиса носила в себе все эти годы и про её ожидания.
Они слушали и каждый делал свои выводы. Кто-то жарко говорил, что никогда бы не отказался от своего отца и мужа, но Валентин Олегович, подняв глаза на свою старшую внучку, просто сказал:
— Мы отказались от него прилюдно, но в душе его любили и ждали. Ты просто не знаешь, как мы жили в те времена. Если ты не с ними, то ты против них. Так было всегда, так будет и дальше. Главное, дети, учитесь на чужих ошибках и живите своим умом.
