На стене подземного перехода появилось огромное женское лицо — моё. Под ним было написано слово, от которого я заплакала
Я убираю подземный переход уже восемнадцать лет.
Когда говорю об этом новым знакомым, обычно использую выражение «работаю в коммунальной службе». Звучит солиднее, чем «каждое утро собираю чужие стаканчики, окурки и грязные салфетки».
Мой рабочий день начинается в пять тридцать.
В это время Черкассы ещё спят. В переходе гулко стучат мои шаги, пахнет сыростью, бетоном и моющим средством. Я включаю свет, надеваю оранжевую жилетку и начинаю с лестницы.
К семи часам появляются первые люди.
Одни спешат на работу, другие ведут детей в школу. Большинство проходят мимо, не глядя. Иногда кто-нибудь бросает стаканчик в урну, промахивается и идёт дальше. Иногда наступает на только что вымытый пол и раздражённо говорит:
— Что вы тут разлили?
За восемнадцать лет я научилась становиться невидимой.
Это удобно. Когда тебя не замечают, с тобой не спорят, тебе не задают лишних вопросов. Правда, и спасибо тоже почти никто не говорит.
В тот понедельник я спустилась в переход и сразу почувствовала резкий запах краски.
На дальней стене, которую несколько дней закрывала строительная плёнка, появился огромный портрет женщины.
Седые волосы выбивались из-под платка. На лбу — глубокие морщины. В руке — швабра. На плече — оранжевая жилетка.
Я подошла ближе и уронила ведро.
Со стены на меня смотрела я сама.
Не похожая, а именно я: родинка возле левой брови, немного кривой нос, морщинка над губой и привычка щурить один глаз. Даже платок был мой — с маленькими синими цветами.
Под портретом крупными буквами написали:
«СПАСИБО, ТАМАРА».
Я почувствовала не радость, а ужас.
Кто-то тайком рассматривал меня, запоминал моё лицо, считал мои морщины, а потом выставил всё это на стене, по которой ежедневно проходят тысячи людей.
Позвонила начальнику.
— Виктор Петрович, здесь меня нарисовали!
— Уже закончила? — спокойно спросил он.
— Кто закончил?
— Художница.
— Почему вы разрешили?
— Это городской проект.
— А меня спросить не нужно было?
Он замолчал.
— Тамара Ивановна, получилось красиво.
— Закрашивайте.
Через полчаса пришла девушка в широких джинсах и куртке, испачканной краской. Лет двадцать пять, короткие тёмные волосы, на пальцах цветные пятна.
— Вы Тамара Ивановна?
— А разве непонятно? Моё лицо теперь размером с автобус.
Девушка смутилась.
— Меня зовут Мария. Это я рисовала.
— Зачем?
— Хотела сделать вам подарок.
— Подарки сначала показывают тому, кому их дарят.
Она опустила глаза.
— Вы правы. Нужно было спросить.
Мне стало немного неловко от её покорности, но злость не прошла.
— Откуда вы вообще меня знаете?
Мария внимательно посмотрела на переход.
— Раньше возле той колонны стояла скамейка.
Я помнила скамейку. Её убрали лет десять назад, потому что на ней постоянно ночевали бездомные.
— И что?
— Я сидела там после школы.
И тогда я узнала её.
Не сразу. В памяти всплыла худенькая девочка с двумя растрёпанными косичками и огромной папкой для рисунков.
Её мама торговала на рынке возле перехода. После уроков девочка приходила к ней, но в павильоне не было места, и она часами сидела внизу. Рисовала прохожих на клочках бумаги, обрывках коробок и даже на старых рекламных листовках.
Однажды я случайно смыла её рисунок с плитки.
Девочка плакала так, словно я уничтожила настоящее произведение искусства.
На следующий день я принесла ей кусок белого картона, который нашла возле магазина.
— Рисуй на нём, — сказала я. — И садись повыше, чтобы я шваброй не достала.
После этого Мария стала ждать, пока я закончу уборку. Иногда помогала собирать бумажки. Я наливала ей чай из термоса, а она показывала мне рисунки.
Однажды двое мальчишек выхватили у неё папку и начали смеяться.
— Художница нашлась!
Я отобрала папку и сказала:
— Вот станете знаменитыми, тогда и будете судить, кто умеет рисовать.
Мальчишки убежали. Мария спросила:
— А я могу стать знаменитой?
— Если будешь рисовать там, где я не достану шваброй.
Я сказала это шутя.
Через несколько месяцев её мама закрыла павильон. Девочка исчезла, и я больше о ней не думала.
А она выросла и действительно стала художницей.
— Вы были первым взрослым человеком, который не называл мои рисунки ерундой, — сказала Мария. — Мама переживала, что я не получу нормальную профессию. Учительница говорила, что у меня нет дисциплины. А вы однажды поставили мой рисунок возле своей сумки и сказали прохожей: «Смотрите, как красиво девочка нарисовала».
Я не помнила этого.
Для меня это была обычная фраза, сказанная много лет назад между мытьём лестницы и уборкой мусора.
— Вы поступили в художественное училище? — спросила я.
— Да. Потом училась во Львове. Сейчас вернулась. Этот проект называется «Люди, которых держит город».
— Может, «которые держат город»?
Мария улыбнулась:
— Именно так. Я опять перепутала от волнения.
Она объяснила, что рисует людей, чей труд обычно не замечают: дворника, медсестру, водителя, почтальона. Начать решила со мной.
— Но почему такое старое лицо? — не удержалась я. — Ты мне каждую морщину нарисовала.
— Потому что это ваше лицо. Не реклама крема.
— Могла бы сделать меня немного моложе.
— Могу исправить.
Я снова посмотрела на стену.
Лицо было уставшим, но не жалким. Женщина на портрете стояла прямо. В одной руке держала швабру, а другой будто защищала маленькую девочку за своей спиной.
— Не исправляй, — сказала я. — Только родинка у меня с другой стороны.
Мария рассмеялась:
— Это потому, что я рисовала по фотографии в зеркальном отражении.
Первые дни мне было тяжело работать под собственным огромным взглядом.
Люди останавливались, фотографировали стену и читали моё имя. Некоторые начали узнавать меня.
— Это вы на рисунке?
— Вы Тамара?
Одна женщина впервые за несколько лет подняла брошенный её ребёнком фантик и сказала:
— Не будем добавлять Тамаре работы.
Школьники принесли мне кофе. Кто-то оставил возле ведра букет хризантем. А пожилой мужчина, которого я каждое утро видела в переходе, вдруг снял кепку и сказал:
— Спасибо вам. Здесь всегда чисто.
Я не знала, куда девать руки.
Через неделю приехал сын с десятилетней внучкой. Он раньше говорил знакомым, что его мама «работает в городской службе». Слова «уборщица» я от него никогда не слышала.
Внучка увидела портрет, распахнула глаза и закричала:
— Бабушка, да ты знаменитая!
Она попросила сфотографировать её рядом со мной и рисунком. Потом отправила снимок всему классу.
Сын долго молчал, рассматривая стену.
— Красиво получилось, мам.
— Старой нарисовали.
— Настоящей.
Наверное, эти слова я ждала от него много лет.
Портрет висит в переходе до сих пор. Краска немного потускнела, возле нижнего края появились царапины. Я каждое утро протираю стену влажной тряпкой, хотя это не входит в мои обязанности.
Иногда Мария приходит проведать меня. Приносит кофе, рассказывает о новых работах. Однажды призналась, что после нашего разговора стала всегда спрашивать разрешение у людей, которых собирается рисовать.
А я теперь иначе смотрю на своё отражение.
Морщины не исчезли. Спина не стала прямее. Работа не стала легче. Но я больше не называю себя невидимой.
Ведь невидимых людей не бывает. Бывают люди, на которых мы слишком привыкли не смотреть.
Как вы думаете, имела ли художница право написать такой портрет без разрешения, даже если хотела выразить благодарность?
