— Я вовсе не обязан перед тобой отчитываться!: муж вернулся в 5 утра, через 1 неделю сильно пожалел
Нина услышала, как поворачивается замок, и посмотрела на часы. Пять утра.
Она не спала. Потому что ждала, волновалась, потому что разучилась засыпать в пустой кровати. За двадцать два года брака привыкаешь к чужому дыханию рядом.
Виктор вошёл тихо. Снял ботинки, аккуратно поставил у порога. Раньше он швырял их как попало.
«Аккуратничает»,- подумала Нина.
А что если мне тоже перестать отчитываться
И от этой мысли стало не обидно, а любопытно. Как будто она наблюдала за незнакомым человеком, случайно зашедшим в её квартиру.
Он прошёл на кухню, включил свет. Увидел её за столом и вздрогнул.
–Ты чего не спишь?
–Кофе пью.
–В пять утра?
–А ты где был в пять утра?
Виктор помолчал. Потом сказал голосом человека, который заранее подготовил свою речь:
–Нина, я не обязан перед тобой отчитываться.
Она ждала чего угодно. Вранья про сломавшуюся машину. Про друга, которому стало плохо. Про задержку на работе, хотя какая работа в субботу. Но эта фраза была новой. Чужой. Будто он подсмотрел её в каком-то сериале и решил примерить на себя.
–Хорошо, – сказала Нина.
И всё.
Виктор явно ждал продолжения. Истерики. Допроса с пристрастием. Нина это видела по его плечам, которые напряглись, готовые к обороне.
Но она отпила кофе и встала из-за стола.
–Спокойной ночи, – сказала она. Хотя за окном уже розовел рассвет.
Утром Нина проснулась с ощущением, что ночной разговор ей приснился. Но вмятина на подушке Виктора была свежей, а из кухни пахло его сигаретами.
Она приняла душ, оделась и поехала к маме.
Маме было семьдесят восемь. Она жила одна и разводила на подоконнике фуксии с таким усердием, будто от их цветения зависел мировой порядок. А также справедливость мироустройства.
–Ниночка! А я как раз пирог достала.
Мама всегда как раз доставала пирог. Нина подозревала, что она печёт их каждый день на всякий случай. А вдруг!
Они пили чай. Нина молчала. Мама тоже молчала. Потом мама сказала:
–Рассказывай.
–Нечего рассказывать.
–Ниночка, ты приехала ко мне в воскресенье утром без звонка. Последний раз такое было, когда ты не прошла в аспирантуру.
Нина рассмеялась. Мама помнила всё. Каждую чужую дату, каждую свою обиду, каждый испеченный пирог.
–Витя загулял, – сказала Нина просто.
–Ну, – мама поправила очки, – мужчины иногда гуляют. Вопрос в том, что ты с этим будешь делать.
–Ничего.
Мама подняла брови.
–Мам, я серьёзно. Ничего. Я не буду бегать за ним, выяснять, кто она, устраивать сцены. Не хочу.
–А чего ты хочешь?
Нина задумалась. Вопрос был простой, а подходящий ответ на него не находился. Она перебирала в голове варианты, и ни один ее не устраивал. Не хотела разводиться. Не хотела прощать. Не хотела делать вид, что ничего не случилось.
–Я хочу пирога, – сказала она наконец.
Мама кивнула и отрезала ей большой кусок.
В понедельник Нина вернулась к обычной жизни. Работа в выставочном зале, обед с коллегами, вечером магазин и ужин. Виктор пришёл вовремя.
Они поужинали.
Нина спросила, как дела на заводе. Виктор ответил, что нормально. Нина вымыла посуду. Виктор ушёл смотреть телевизор.
Всё как всегда. Почти.
Разница была в том, что Нина перестала спрашивать. Раньше она звонила, если он задерживался. Писала сообщения. Интересовалась, когда будет. А теперь перестала.
Не демонстративно. Не со сжатыми губами и ледяным молчанием. Просто перестала, и всё.
Во вторник Виктор задержался на полтора часа. Нина поужинала одна и легла читать. Когда он пришёл, она уже дочитывала третью главу.
–Привет, – сказал он из коридора.
–Привет, – ответила она, не отрываясь от книги. – Ужин на плите.
В среду он пришёл вовремя. В четверг тоже. Нина не обратила на это внимания.
Она занялась собой. Не в том пошлом смысле, когда женщина делает стрижку, чтобы муж заметил. Нина записалась на курсы французского. Просто потому, что в школе она учила немецкий, в институте английский, а понимать песни Шарля Азнавура ей хотелось на его родном языке. И уже давно.
Первое занятие было в среду вечером. Она вернулась домой в девять.
Виктор стоял в коридоре.
–Ты где была?
–На французском.
–На каком французском?
–На языке. Французский язык, Вить. Шер ше ля фам.
Он смотрел на неё так, будто она объявила, что записалась в космонавты.
–С каких пор тебе нужен французский?
–С этой среды.
Нина повесила куртку и прошла на кухню. За её спиной Виктор стоял и, кажется, не знал, что ему сделать прямо в этот момент. Кстати, в следующий тоже.
В пятницу на работе Нину поздравили с юбилеем трудовой деятельности. Пятнадцать лет выставок. Ей подарили орхидею и коробку конфет. Директор Раиса Михайловна сказала речь, в которой трижды употребила слово «незаменимая».
Нина улыбалась и думала о том, что «незаменимая» звучит красиво, но на самом деле заменить можно кого угодно. И это не страшно. Это просто правда.
Вечером она позвонила подруге Свете.
–Светка, поехали в субботу на выставку?
–Какую выставку?
–Любую. У нас импрессионисты.
Света согласилась мгновенно. Они поехали на импрессионистов. Нина стояла перед картиной Моне и вдруг поняла, почему он рисовал одни и те же кувшинки снова и снова. Не потому что других цветов не было. А потому что каждый раз свет падал иначе, и это были уже другие кувшинки.
Она подумала, что двадцать два года смотрела на одного и того же человека и не замечала, как менялся падающий на него свет.
Прошла неделя.
Виктор не находил себе места. Нина это видела, хотя он старался не подавать виду. Он стал приходить раньше обычного. Заваривал ей чай, хотя раньше не заваривал даже себе. Дважды предложил съездить за продуктами вместе.
В субботу утром он сидел на кухне и крутил в руках телефон. Нина готовила завтрак.
–Нин.
–М?
–Ты на меня обижаешься?
–Нет.
–А что тогда?
Она перевернула блин. Подумала.
–Витя, ты сказал, что не обязан передо мной отчитываться. Я согласилась. Я тоже не обязана.
Он помолчал.
–И ты тоже не обязана, – медленно повторил он. Как некое глубочайшее по величине открытие.
–Именно.
Блин подгорел. Нина выбросила его и налила нового теста. Виктор сидел тихо.
–Я не гулял, – сказал он вдруг. – В ту ночь. Мы с Лёхой поссорились на рыбалке и я уехал один. Стоял на берегу и курил до утра. Как дурак.
–А зачем ты так сказал? Про «не обязан».
–Не знаю. Устал. Разозлился. Показалось, что тебе всё равно, где я. Что ты спросишь просто по-привычке и тут же забудешь.
Нина выключила плиту.
–Мне было не всё равно, Вить. Двадцать два года не всё равно. Но я поняла одну вещь за эту неделю.
–Какую?
–Что я тоже имею право не отчитываться. Вот тут ты прав.
Он посмотрел на неё. Долго. Так, будто видел впервые. Или увидел снова после долгого отсутствия.
–Шер ше ля фам, – сказал он.
И рассмеялся. Она тоже.
На сковородке шипело тесто. За окном орали воробьи, устроив целую драку в луже. Виктор встал, обошёл стол и обнял её. Неловко, как обнимают после долгой дороги, когда руки ещё все помнят.
Нина не отстранилась. Но и не прижалась.
Просто стояла и слушала, как бьётся его сердце. Быстро, неровно. Как у человека, который чуть не потерял что-то важное и только сейчас это понял.
–Научишь меня? – спросил он тихо.
–Чему? Французскому?
–Нет. Вот этому. Когда ты не кричишь, не обижаешься, не истеришь. Как ты это делаешь?
Нина подумала.
–Все дело в пироге, – сказала она.
–Что?
–Моя мама печёт пирог каждый день. На всякий случай. Не потому что кто-то придёт, а потому что ей нравится. Вот и весь секрет, Витя. Жить не на всякий случай, а потому что нравится.
Он кивнул. Кажется, понял. Может, не до конца.
Тесто на сковородке уже превратилось в симпатичный уголёк, воробьи за окном, наконец, угомонились, а они всё стояли на кухне обнявшись.
И этот подгоревший блин, между прочим, получился вкусным.
