— То есть ты требуешь от нас продать нашу — повторяю, нашу — квартиру, где мы прожили тридцать восемь лет, переехать в какую-то деревню за двести километров, и отдать тебе деньги на погашение долгов, о которых мы даже не знали? — Виктор Семёнович говорил тихо, почти без интонации. Это было страшнее крика.
— Это не долги, это инвестиции! — Артём вскочил, задев локтем чашку, чай плеснул на скатерть. — Временные трудности. Я всё верну, с процентами. Вы что, мне не верите?
— Мы тебе верим сорок лет, — сказала мать, Галина Ивановна, не поднимая глаз от сложенных на коленях рук. — Сначала верили, что ты будешь учиться. Потом — что найдёшь нормальную работу. Потом — что остепенишься. И каждый раз ты говорил: ещё немного, ещё чуть-чуть, потерпите.
— Вы не понимаете масштаба! — он снова повысил голос. — Это не просто бизнес. Это возможность, которая бывает раз в жизни. Партнёр серьёзный, связи у него — вы даже не представляете. Мне нужны деньги сейчас. Сейчас, понимаете?
Виктор Семёнович выпрямился в кресле. Сердце у него было больное, врачи запрещали волноваться, но сейчас он об этом не думал.
— Слышишь, что ты говоришь? — произнёс он медленно. — Ты предлагаешь нам в семьдесят лет бросить всё и ехать неизвестно куда, без больниц, без аптек, без нормальной дороги. Чтобы ты смог расплатиться с долгами, которые сам же и набрал.
— В деревне воздух чистый! — Артём сделал жест рукой, словно рисуя пейзаж. — Огород, природа, тишина. Вам же полезно.
— Летом, — отрезала Галина Ивановна. — Только летом. А зимой? Сугробы, холод. Твой отец с больным сердцем будет дрова колоть?
Артём прищурился. Его лицо стало странным — он улыбался, но глаза оставались холодными.
— Значит, не хотите помочь родному сыну?
— Не можем, — тихо сказала мать.
Он встал. Прошёлся к двери и обернулся:
— Ну ладно. Тогда я расскажу Маше — вашей любимой внучке — какие у неё жадные бабушка с дедушкой. Как они папе в самый тяжёлый момент отказали.
Жена Артёма, Надежда, стоявшая в дверях кухни, закрыла рот ладонью.
— Артём, не надо…
Он не слушал.
— А если мне придётся уехать на заработки — куда-нибудь в Мурманск, на вахту — и Маша будет видеть отца раз в полгода, я ей обязательно объясню, кто в этом виноват. И она запомнит.
— Вон из моего дома, — голос Виктора Семёновича не дрогнул. — Немедленно.
Артём уставился на отца, словно не понял.
— Что?
— Я сказал — вон. — Старик поднялся, взял трость, стоявшую у стены. — Чтобы ноги твоей здесь не было, пока не научишься разговаривать с людьми по-человечески.
— Коля! — Галина Ивановна бросилась к мужу, схватила за руку. — Сердце, побереги себя!
— Всё, — Артём пожал плечами и обернулся к жене. — Идём.
— Но… — Надежда беспомощно посмотрела на свекровь.
— Идём, я сказал! — он схватил её за локоть. — Эти люди для меня больше не существуют. И тебе запрещаю с ними общаться. Ясно?
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала фотография в рамке. Стекло разлетелось по паркету. На снимке улыбался мальчик лет восьми — Артём в белой рубашке, между мамой и папой, на фоне летнего парка.
До того скандала семья Черновых жила как большинство обычных семей.
Виктор Семёнович и Галина Ивановна — люди старой закалки, из поколения, которое не привыкло жаловаться. Он — инженер-конструктор, она — учительница математики. Всю жизнь работали, откладывали, не позволяли себе лишнего. Квартиру получили от завода ещё в советское время, потом приватизировали — три комнаты в старом фонде, высокие потолки, тихий двор.
Артём у них был один. Поздний ребёнок, желанный, вымоленный. Может, поэтому и вырос таким — привык, что всё само приходит.
В школе учился через пень-колоду. На бюджет в институт не поступил, родители оплачивали пять лет платное обучение.Не роптали — значит, так надо. После института работал то тут, то там. С каждого места уходил сам: то начальник попался самодур, то зарплата не та, то коллектив не нравился. Всё время что-то планировал, чем-то загорался, но до результата не доходило никогда.
— Ну что с него взять, — вздыхал Виктор Семёнович, когда сын в очередной раз просил денег в долг. — Другое поколение. Нас с детства к труду приучали, а этих — только к потреблению.
Впрочем, деньги давали. На свадьбу, на машину, на первый взнос за квартиру в новостройке. Радовались — всё-таки женился, остепенился, дочка родилась.
Надежда появилась в их жизни семь лет назад. Светловолосая тихая девушка с добрыми серыми глазами. Работала медсестрой в районной больнице. Галина Ивановна её сразу приняла, особенно когда молодые родили Машу — кудрявую, смешливую, с ямочками на щеках.
— Вот ради кого жить стоит, — говорила Галина Ивановна, гладя внучку по голове.
Но потом начались эти разговоры. Про долги, про бизнес, про то, что родители должны помочь, пожертвовать, понять. И с каждым месяцем Артём становился всё настойчивее, а взгляд его — всё холоднее.
После того скандала прошло десять дней.
Надежда сидела на кухне съёмной квартиры и смотрела в окно. Маша рисовала за столом, высунув от усердия язык.
— Смотри, мама! Это бабушка! — девочка протянула лист, на котором кривоватая фигурка в синем платье улыбалась огромным ртом.
Надежда вздрогнула и бросила взгляд на дверь — не слышит ли Артём.
— Тише, Машенька. Папа придёт — не говори.
— А почему? — малышка захлопала ресницами. — Я бабушку люблю!
— И я люблю, — прошептала Надежда, быстро убирая рисунок под стопку тетрадей. — Но папа сейчас очень нервный. Не надо его расстраивать.
В прихожей хлопнула дверь.
Надежда натянула на лицо улыбку и встала к плите.
Артём вошёл на кухню — от него пахло дорогим алкоголем и незнакомыми духами.
— О, мои девочки! — он потрепал дочь по кудрям. — Чем занимаетесь?
— Рисуем, — Надежда придвинула ему чашку чая. — Ты поздно. Что-то случилось?
— Случилось! — он широко улыбнулся, опустился на стул. — Я познакомился с очень серьёзным человеком. Партнёр — высший класс. Будем работать вместе.
— Слава богу, — она отвернулась и покраснела. — А то у нас уже совсем плохо с деньгами. Даже на продукты…
— Всё будет нормально! — он стукнул кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Скоро всё изменится, вот увидишь!
— А как там дедушка с бабушкой? — вдруг спросила Маша. — Когда мы к ним пойдём?
Улыбка сползла с лица Артёма.
— Никогда, — отрезал он. — У тебя больше нет дедушки и бабушки.
— Как нет? — губы девочки задрожали.
— Они плохие люди. Очень плохие.
— Неправда! — Маша вскочила, опрокинув стакан с карандашами. — Бабушка добрая! Она мне сказки читает и конфеты даёт!
— Марш в свою комнату! — рявкнул Артём. — Много ты понимаешь!
Девочка разрыдалась и выбежала из кухни. Надежда рванулась за ней, но муж преградил ей путь.
— Пусть поплачет. Зато запомнит.
— Артём, это же твои родители, — она умоляюще посмотрела на него. — Нельзя так. Они тебя любят.
— Они меня любят? — он скривился. — Родители помогают детям. А не выгоняют их из дома, когда те просят о помощи. И ты с ними не общайся. Ясно?
Она кивнула, глотая слёзы.
— Ясно.
На следующий день Артём ушёл рано, насвистывая что-то весёлое. Надежда долго смотрела в закрытую дверь.
Ответ пришёл сам — в виде сообщения на телефон от незнакомого номера. Сначала фотография: Артём обнимает темноволосую женщину у входа в ресторан. Подпись: «Решила, что ты должна знать».
Надежда опустилась на стул. Потом телефон завибрировал снова.
«Это Инна Воронова. Мы с твоим мужем вместе уже два месяца. Он сказал, что вы разводитесь».
Буквы расплывались. Она набрала номер мужа — телефон был отключён.
Когда Артём вернулся поздно вечером, она молча протянула ему телефон.
Он глянул на экран и махнул рукой:
— А, это… Да, хотел сказать, не успел как-то. Мы с тобой разные люди, ты же сама понимаешь. Не сошлись характерами. В общем, я ухожу.
— А Маша?
— Буду платить алименты. Когда смогу.
— А квартира? — её голос стал деревянным.
— Ты должна съехать завтра. Не знаю, куда пойдёшь, но я платить за неё больше не стану. Может, к своим родителям? — он усмехнулся, застёгивая сумку. — Ах да, у тебя же нет родителей. Ну, что-нибудь придумаешь.
— А эти разговоры про бизнес? Про долги?
— Инна решила все проблемы, — он пожал плечами. — У неё отец — серьёзный человек. Так что всё сложилось хорошо.
— Ты… ты…
— Ладно тебе, — он хлопнул её по плечу, как старую знакомую. — Жизнь продолжается. Бывай!
Дверь закрылась.
Надежда медленно опустилась на пол и закрыла лицо руками.
Утром она собрала вещи — немного, всё что влезло в две сумки. Разбудила Машу.
— Нам нужно уехать, солнышко.
— Куда? — сонная девочка тёрла кулачком глаза.
— К хорошим людям. Ненадолго, пока мама что-нибудь придумает.
В голове крутился один вариант. Страшный и единственный.
Она набрала номер, который не решалась набирать целый год.
— Алло? — голос Галины Ивановны звучал настороженно.
— Это я, Надя, — она сглотнула. — Здравствуйте… Нам нужна помощь. Мы… мы остались без жилья.
Секунда тишины. Потом в трубке послышался шорох, и голос стал совершенно другим — тёплым, живым:
— Наденька! Немедленно приезжайте! Коля, Надя звонит! С Машенькой приедут!
Через сорок минут Галина Ивановна стояла на пороге:
— Родные мои! Заходите скорее, я уже всё на стол накрываю.
Она крепко обняла сначала Машу, потом Надежду.
В квартире всё было так же, как в тот страшный день. Только фотография на стене висела без стекла — просто прислонённая к гвоздю.
— Бабушка! — Маша бросилась к старушке. — А папа сказал, что вы плохие!
— Он ошибся, малышка, — Галина Ивановна погладила её по кудрям. — Мы очень-очень хорошие. И очень тебя любим. И маму твою,тоже очень любим.
Из комнаты вышел Виктор Семёнович, опираясь на трость. Посмотрел на Надежду — долго, внимательно.
— Рассказывай, — сказал он наконец. — Что случилось?
И она рассказала всё. Про Инну, про выселение, про то, как Артём уходил насвистывая.
Старик долго молчал.
— Никчёмный, — сказал наконец тихо. — Весь в своего дядю. Тот тоже всю жизнь искал, где полегче.
— Я только на пару дней, — Надежда вытерла слёзы. — Пока работу найду и комнату сниму.
— И слышать не хочу! — Галина Ивановна всплеснула руками. — Никуда вы не пойдёте. Будете жить с нами, сколько надо.
— Но Артём запретил мне с вами общаться…
— Он больше не имеет права тебе что-либо запрещать, — отрезал Виктор Семёнович. — Ты наша невестка. Маша — наша внучка. А он… он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним.
Маша уже сидела на коленях у бабушки и что-то рассказывала про рисунок с фигуркой в синем платье.
Галина Ивановна смеялась и качала головой:
— Вылитая я, да. Особенно нос.
Надежда смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри — сжатое, затвердевшее за последние месяцы — начинает медленно оттаивать.
Виктор Семёнович подошёл, поставил перед ней чашку чая.
— Вот что, — сказал он буднично, — завтра пойдём к юристу. Нужно правильно оформить развод и алименты. Я знаю одного хорошего человека, он занимался делами нашего завода. Не беспокойся.
— Я не знаю, как вас благодарить…
— Не надо благодарить, — он чуть поморщился. — Мы виноваты не меньше. Слишком долго закрывали глаза. Думали — образумится. Не образумился.
В окно светило позднее осеннее солнце. На кухне пахло борщом и свежим хлебом. Маша хохотала над чем-то, что шептала ей бабушка.
Надежда подняла глаза на фотографию без стекла — мальчик в белой рубашке между двумя людьми, которые любили его больше всего на свете. Люди, которых он называл жадными. Которых выставил из своей жизни — за то, что не дали ему разрушить их собственную.
— Починить бы стекло, — сказала она тихо.
— Успеем, — ответил Виктор Семёнович и сел рядом. — Сначала пей чай. Всё остальное подождёт.
За окном начинался дождь — тихий, осенний, без злости.
И впервые за много месяцев Надежде не было страшно его слушать.
