Аглая шла домой через парк в половине одиннадцатого вечера и пела себе под нос что-то из Киркорова.
Не потому что не боялась. Просто считала, что если и встретится какой маньяк — пусть хотя бы с музыкальным сопровождением. Культурнее как-то.
В сумке у неё лежали: газовый баллончик, початая пачка печенья, три неоплаченные квитанции и книжка «Вампиры: мифы и реальность», взятая в библиотеке две недели назад и уже просроченная.
Из тени шагнула фигура.
Высокая. В чёрном плаще до пят, цилиндре, с тростью. Бледная, как справка из налоговой.
— О, — сказала Аглая и вытащила из сумки баллончик.
— Не бойся, — произнёс незнакомец низким голосом, явно заготовленным заранее. — Я не причиню тебе вреда. Пока.
— Слушай, ну прямо артист, — оценила Аглая. — «Пока». Выдержал паузу и всё. Репетировал?
Незнакомец слегка опешил, но взял себя в руки:
— Я пришёл за твоей кровью.
— За чьей?
— За твоей.
— Та-а-ак. — Аглая убрала баллончик обратно и достала печенье. — И как ты себе это представляешь технически?
Звали его, как выяснилось чуть позже, Владислав. Граф Владислав Мрачный — именно так он и представился, с расстановкой, явно ожидая эффекта.
Эффекта не последовало.
— Мрачный — это фамилия или характеристика? — уточнила Аглая, хрустя печеньем.
— Это родовое имя, — с достоинством ответил граф. — Моему роду семьсот лет.
— Семьсот лет и всё ещё Мрачный. Не срослось с оптимизмом, значит. Понятно.
Граф Владислав открыл рот, закрыл, снова открыл. За семьсот лет с ним так не разговаривали. Вернее, разговаривали — но недолго, потому что он потом пил их кровь и они переставали разговаривать вообще.
— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело, — сказал он, понизив голос до угрожающего баса. — Я — исчадие тьмы. Я — сама смерть, которая смотрит тебе в глаза.
— Ты смотришь мне в глаза или на печенье? — спросила Аглая. — Потому что взгляд у тебя вполне голодный. На, держи. — Она протянула ему печенье. — Овсяное. Я бы с удовольствием шоколадное, но диабет у мамы, я привыкла к несладкому.
Граф посмотрел на печенье.
— Я не ем человеческую еду.
— Ну и зря. Худой, как вопросительный знак. В тебе вообще есть кровь, которую ты у людей таскаешь, или всё сразу в плащ уходит?
Владислав сделал то, что делал обычно в такие моменты — шагнул вперёд, навис над жертвой, распахнул плащ как крылья, обнажил клыки и произнёс на старославянском нечто, от чего у нормальных людей подкашивались ноги.
Аглая посмотрела снизу вверх — она была невысокой, граф же был метр девяносто как минимум.
— Зубы покажи ещё раз, — попросила она.
Владислав показал.
— Правый нижний подлечить надо, — сообщила Аглая. — Камень. Ты вообще к стоматологу ходишь?
— Я… что?
— Зубной камень. Вон, справа. Ты же кровь пьёшь — там сахар, белок, вот и откладывается. Моя приятельница зубным техником работает, она говорит, что среди вампиров пародонтоз — это просто эпидемия. Вы все с открытым ртом ходите, ветер, холод — десна и садятся.
Граф закрыл рот.
Открыл снова.
— Ты не боишься? — спросил он уже без всякого баса, с искренним любопытством.
— Чего?
— Меня.
— Ну как тебе сказать, — Аглая почесала нос. — Вот сегодня в маршрутке ехала — там мужик ногти на ногах стриг прямо в салоне. Вот этого я боюсь. А ты просто стоишь. Ничего ведь не делаешь пока.
— Я собираюсь пить твою кровь!
— Ну собирайся. — Она пожала плечами. — Только недолго, мне ещё кота кормить.
Владислав почувствовал что-то странное. Что-то, чего не чувствовал с тысяча восемьсот сорок второго года, когда одна венгерская графиня назвала его болваном прямо на балу при всех.
Растерянность.
— Послушай, — сказал он, и голос у него стал почти человеческим, — ты понимаешь вообще, что происходит? Я вышел из тьмы, чтобы лишить тебя жизни. Это не шутка. Я реальный вампир.
— Да я вижу, что реальный, — сказала Аглая. — Поддельные обычно в накидках из ИКЕА приходят и клыки у них пластмассовые. У тебя настоящие — это я оценила. Укус у тебя небось знатный. — Она задумалась. — Слушай, а справки ты даёшь?
— Какие справки?!
— Ну об укусе. У меня на работе есть одна — Зинаида Петровна, кадровик,— так вот она говорит, что больничный я беру слишком часто. А если принести справку, что меня вампир покусал — это вообще что-то особенное или обычный листок нетрудоспособности?
Граф Владислав Мрачный, семьсот лет наводивший ужас на три континента, сел прямо на лавочку в парке.
Просто сел.
— Ты ненормальная, — сказал он.
— С восемнадцати лет слышу, — согласилась Аглая. — Привыкла.
Они помолчали.
Аглая доела печенье и сложила пустую пачку аккуратно в карман — мусорить не любила. Владислав смотрел куда-то в сторону с видом человека, у которого рушится мировоззрение.
— Тяжело, наверное, — сказала Аглая вдруг.
— Что тяжело?
— Ну вот так. Семьсот лет. Все меняется, а ты нет. Все уходят, а ты остаёшься. — Она помолчала. — Это же как в нашем офисе принтер — стоит с две тысячи восьмого года, все уже сменились, ноутбуки новые, программы новые, а он всё работает. Только уже никто не понимает, как его настроить и зачем он вообще нужен.
Владислав повернул голову.
— Ты сравнила меня с принтером.
— Ну не обижайся. Принтер — хорошая вещь. Незаменимая. Просто одинокая очень.
Граф молчал.
— Слушай, — сказала Аглая, — а ты вообще когда последний раз просто разговаривал с кем-нибудь? Не пугал, не пил кровь — просто разговаривал?
Владислав подумал.
— В тысяча девятьсот двенадцатом, — сказал он медленно. — На пароходе. Была одна дама… мы говорили всю ночь. Про поэзию, про море. Потом пароход… — Он остановился.
— Титаник? — тихо спросила Аглая.
— Нет. Но близко к тому.
Они помолчали. Как-то по-другому помолчали — без напряжения.
— Ты можешь есть нормальную еду или только кровь? — спросила Аглая.
— Могу. Но она безвкусная.
— Это потому что ты не там ешь. Ты в ресторанах питаешься?
— Иногда.
— Ну вот. Ресторан — это мертвечина. То есть извини. — Она спохватилась. — Ну ты понял. Без души. Я тебя в одно место отведу. Там тётя Люба борщ варит — свёкла с грядки, мозговая кость, зелень своя. Ты один раз попробуешь — и поймёшь, что семьсот лет жил впустую.
— Зачем ты мне это предлагаешь? — спросил Владислав. — Я пришёл тебя убить.
— Ну пришёл и пришёл. — Аглая встала со скамейки. — Не убил же. Значит, не очень хотел. — Она поправила сумку. — Пошли, а то тётя Люба в одиннадцать закрывается.
Владислав не двигался.
— Ты не понимаешь, — сказал он, и в голосе не было больше ни угрозы, ни театральности. Просто усталость. Семьсот лет усталости. — Я не умею по-другому. Только так — из тени, плащ, клыки. Это всё, что я умею.
— Господи, — вздохнула Аглая. — Ну как ребёнок. Ты думаешь, я умела борщ варить? Я в тридцать два года первый раз сварила. До этого только доширак. Жила и не тужила. А потом бабушка умерла, я приехала на поминки, попробовала её борщ из кастрюли, которую соседки принесли — и заревела прямо за столом. Думаю: вот оно. Вот чего мне не хватало все эти годы. И училась потом три месяца. Сожгла четыре кастрюли. Один раз пожарных вызывали.
Владислав смотрел на неё.
— При чём здесь борщ?
— При том, что никогда не поздно научиться чему-то новому. Тебе двести пятьдесят лет?
— Семьсот.
— Тем более. Возраст — не приговор. — Она протянула руку. — Аглая. Бухгалтер, разведена, кот Фредерик.
Граф смотрел на протянутую руку долго. Очень долго.
Потом пожал.
— Владислав.
— Я знаю, ты говорил. Граф Мрачный. Дима, короче.
— Меня не зовут Дима.
— Всех Владиславов зовут Дима. Это закон природы. Пошли, Дима.
Тётя Люба встретила их без лишних вопросов — она много лет держала заведение в полуподвале у парка и повидала всякое. Мужчина в цилиндре и с тростью в половине одиннадцатого — это ещё ничего. Вот когда в прошлом году пришли двое в костюмах зайцев и попросили горячего — вот это было странно.
— Борщ есть, — сказала она. — Пельмени есть. Рыба вчерашняя, но хорошая.
— Борщ нам, — сказала Аглая. — Два.
— Я не… — начал Владислав.
— Два, — повторила Аглая.
Он замолчал.
Борщ принесли в глубоких тарелках, со сметаной и чёрным хлебом. Тётя Люба поставила ещё чеснок — целую головку — и отошла.
Владислав уставился на чеснок.
— Это специально? — спросил он тихо.
— Что?
— Чеснок.
Аглая посмотрела. Засмеялась — неожиданно, громко, от души.
— Дима, это просто к борщу. Не всё про тебя.
Владислав осторожно взял ложку. Попробовал.
Долго молчал.
— Ну? — спросила Аглая.
— Это… — Он остановился. Попробовал ещё раз. — Это необычно.
— Это называется «вкусно». Запомни слово.
Они ели молча. За окном шумел город, проезжали машины, где-то смеялись люди. Всё было обычным — маленький подвальчик, красный борщ, хлеб, тётя Люба за стойкой смотрит сериал.
— Аглая, — сказал Владислав вдруг.
— М?
— Ты не боялась меня. Почему?
Она подумала.
— Боялась, — призналась она. — Первые секунд десять. А потом смотрю — ты стоишь, позируешь, плащ поправляешь. Думаю: да он просто хочет, чтобы его заметили. Это я понимаю. Я сама иногда на работе такое вытворяю — только без плаща. Корпоративный дресс-код не позволяет.
Владислав посмотрел на неё.
— Я пришёл за кровью.
— Знаю.
— А ты меня борщом кормишь.
— Ну борщ лучше. От борща никому плохо не становится. В отличие от.
Граф снова помолчал.
— Мне двести пятьдесят лет, — сказал он наконец. Тихо, почти без пафоса.
— Семьсот, ты говорил.
— Нет. Двести пятьдесят. Семьсот — это я приврал для солидности.
Аглая поперхнулась чаем.
— Ну вот. Уже лучше. Честность — это хорошо. С честности всё начинается.
Она долила ему чаю.
— Значит так, Дима. У меня есть соседка Галина Ивановна. Одинокая, семьдесят два года, очень интересная женщина — в молодости в театре работала. Кровь у неё, говорят, редкая группа — она мне сама рассказывала, хвасталась. Вот ты к ней и сходи. Только без плаща и без этих штук с тенью. Позвони в дверь нормально, скажи — здравствуйте, я ваш новый сосед. Поговори про театр. Она обожает, когда её слушают.
— Ты предлагаешь мне познакомиться с соседкой.
— Я предлагаю тебе попробовать по-другому. Без клыков. Вдруг понравится.
Владислав смотрел в тарелку.
— А если не получится?
— Тогда вернёшься в свою тень. Она никуда не денется. — Аглая встала, полезла в сумку за кошельком. — Тень — она всегда ждёт. Это её работа.
Она оставила деньги на столе.
— Ну что, проводишь? А то поздно уже. — Она совершенно серьёзно посмотрела на него. — Мало ли кто по тёмным переулкам шляется.
Граф Владислав Мрачный, семьсот — нет, двести пятьдесят — лет наводивший ужас на три континента, встал. Поправил цилиндр.
— Провожу.
— Вот и отлично. — Аглая застегнула сумку. — И цилиндр сними. Или хотя бы набекрень сдвинь. А то идёшь как на похороны.
— Я всегда иду как на похороны.
— Знаю. Это и надо исправить.
Они вышли в ночь — маленькая бухгалтер с просроченной библиотечной книжкой в сумке и двухсотпятидесятилетний граф в плаще, который нёс её пакет с продуктами, потому что она попросила, а отказать почему-то не смог.
Где-то в парке пел соловей.
Или это опять Киркоров из чьих-то наушников.
Аглая решила считать, что соловей. Так красивее.
