— Только цветы сначала снимите, — сказал незнакомый мужчина. — Мы его на бок положим.
Анна стояла посреди комнаты в домашнем платье. В одной руке у неё была лейка, в другой — тряпка.
— Кого положите?
— Пианино. Ваш сын договорился. Мы за ним.
Мужчина показал телефон. На фотографии действительно было её пианино. Даже салфетка на крышке её, с пятном от прошлогоднего мандарина.
Анна поставила лейку.
— Снимок хороший. Только пианино остаётся.
— Нам сказали, хозяйка согласна.
— Вам сейчас хозяйка говорит, что нет.
Они ушли не сразу. Звонили сыну, обсуждали оплату машины, смотрели на часы. Анна принесла им воды. Это почему-то смутило мужчин больше, чем отказ.
Когда дверь закрылась, она села на табурет перед инструментом. Подняла крышку. Нажала одну клавишу. Звук получился глухой, с дребезжанием.
Из телефона уже звонил Павел.
— Мам, ну зачем ты людей развернула? Они с другого конца приехали.
— Ты моё пианино продал?
— Не продал. Отдавал за вывоз. На нём же никто не играет.
— А спросить?
— Мы в воскресенье обсуждали. Я сказал, что места мало. Ты кивнула.
Она помнила воскресенье. Внук рисовал на полу, невестка показывала фотографии дивана. Павел говорил, что раскладной диван удобнее старой кушетки. Анна кивнула: диван действительно выглядел удобным.
Согласие избавиться от пианино она не помнила.
— Я кивнула дивану, — сказала она.
— Мам, не начинай. Мы тебе помочь хотели.
— Тогда помоги мне не принимать решений за меня.
Она отключилась и испугалась собственной резкости.
Анне было шестьдесят четыре. Сорок лет она преподавала музыку. Учила детей слышать паузы, не колотить по клавишам и не бояться сцены. Родители называли её терпеливой. Дети знали: терпение заканчивается там, где ученик третий раз говорит, что дома не было времени даже открыть ноты.
Два года назад она ушла из школы. Сначала думала — отдохнёт. Потом заболел муж. Потом его не стало.
Пианино стояло закрытым.
Павел помогал много. Покупал продукты, менял лампочки, записывал мать к врачам. Однажды принёс планшет и сказал, что теперь ей не придётся скучать. На планшете оказалось столько всего, что Анна сразу почувствовала себя ещё более одинокой.
Играть она не могла. Садилась, открывала ноты и вспоминала, как муж из кухни спрашивал:
— Это ученик так мучил или произведение такое?
Она сердилась, он смеялся. Теперь никто не мешал. Оказалось, именно это и мешает больше всего.
Вечером приехал сын.
— За машину пришлось заплатить, — сказал он вместо приветствия.
Анна достала кошелёк.
— Сколько?
— Мам, убери. Я не за этим.
Они сели в комнате. Между ними стоял инструмент, который вдруг стал занимать гораздо больше места, чем утром.
— Я боюсь, что ты здесь застрянешь, — сказал Павел. — Всё папино, всё старое. Каждый предмет трогать нельзя. Ты даже его куртку не убрала.
— Куртку я убрала. Ещё в феврале.
— Неважно.
— Мне важно.
Он потёр лицо.
— Я не знаю, как правильно.
Анна посмотрела на него. У сына под глазами лежали тени. На работе у него менялось начальство, дома младший ребёнок плохо спал. Она знала об этом, но сегодня ей хотелось, чтобы знали и о ней.
— Спросить можно, — сказала она. — Для начала.
Павел помедлил. Потом всё-таки спросил:
— Ты ещё будешь играть?
— Не знаю.
— Тогда зачем оно?
— Чтобы я сама могла ответить на этот вопрос. Не сегодня. Когда смогу.
Через неделю в дверь позвонила соседка с дочерью. Девочка держала папку, на которой были нарисованы клавиши.
— Извините за наглость, — начала соседка. — У Леры прослушивание. Педагог заболела. Можно она вам один раз сыграет? Мы не бесплатно, конечно.
Анна хотела отказаться. За спиной у девочки в коридоре торчал мокрый зонт. Одна косичка была длиннее другой.
— Руки вымыла? — спросила Анна.
Лера кивнула так быстро, что стало понятно: нет.
— Ванная направо. Полотенце с зелёной полоской.
Девочка играла громко. Очень громко. Спешила, теряла левую руку, начинала сначала. Анна слушала и чувствовала почти забытое раздражение. Живое, рабочее. Не ту тяжесть, с которой ходила последние месяцы.
— Остановись, — сказала она. — Ты куда бежишь?
— Я волнуюсь.
— Слышу. Давай сначала сыграем так медленно, чтобы успевать дышать.
За стеной у соседей что-то упало. Лера вздрогнула, Анна засмеялась.
— Это не оценка. Это полка у них.
Через сорок минут девочка сыграла пьесу до конца. Не идеально. Но уже музыку, а не соревнование с секундомером.
Мать протянула конверт.
— Сегодня не надо, — ответила Анна. — Инструмент сначала настрою. Сама вас на расстроенном мучила.
Когда они ушли, она осталась у клавиатуры. Положила руки. Сыграла четыре такта. На пятом остановилась.
Этого оказалось достаточно для первого вечера.
Настройщик пришёл в четверг. Молодой, с потёртым чемоданом. Анна сперва посмотрела на него с недоверием: казалось, человек такой профессии должен быть старше хотя бы её учеников.
Он снял панели, долго слушал, проверял механизмы.
— Жить будет, — сказал наконец. — Только заниматься им надо.
— Это вы мне или пианино?
Он улыбнулся.
На следующий день Анна убрала цветы с крышки. Салфетку выстирала. Нашла старую настольную лампу и поставила рядом. Пыль под инструментом оказалась такой, что пришлось передвинуть его вместе с соседом.
Павлу она ничего не рассказывала.
Не из мести. Просто впервые за долгое время хотелось сначала сделать, а потом объяснять.
Лера прошла прослушивание и попросилась ещё на занятия. За ней пришёл мальчик из соседнего подъезда. Потом позвонила женщина сорока лет, которая всегда хотела научиться, но считала, что поздно.
— На концерт через месяц не обещаю, — сказала Анна. — А начать можно.
Двух вечеров в неделю хватало. Больше она не хотела. Ей нравилось снова иметь работу, но не хотелось возвращать расписание, в котором на себя оставалось только воскресное утро.
Павел узнал случайно. Приехал с сыном, а в комнате сидела взрослая женщина и одним пальцем искала ноту.
— Подождите на кухне, — сказала Анна. — У нас ещё десять минут.
Сын послушно отступил.
На кухонном столе лежала тетрадь с расписанием. Возле вторника было написано: «Лера. Не торопить». Возле четверга: «Марина. Боится ошибок».
— А меня туда запишешь? — спросил Павел после занятия.
Анна посмотрела на него поверх очков.
— У тебя какая проблема?
— Слишком тороплюсь за других.
Она не удержалась от улыбки.
— Сложный случай. Но попробуем.
Он подошёл к пианино, коснулся крышки.
— Хорошо звучит.
— Настроили.
— Я всё-таки дурак был.
— Поступил глупо. Это не одно и то же.
Внук тем временем забрался на табурет и осторожно нажал клавишу.
— Бабушка, а у тебя здесь сколько песен помещается?
Анна села рядом.
— Пока никто не сосчитал.
Осенью ученики попросили устроить маленький вечер. Не концерт, а встречу: каждый сыграет то, что получилось. Анна согласилась, потом пожалела. Нужно было переставить мебель, придумать, куда сажать родителей, купить чай.
Павел принёс из офиса складные стулья. Невестка испекла пирог. Лера нарисовала приглашения, на одном ошиблась в фамилии Анны и очень переживала.
— Я себя всё равно узнаю, — успокоила та.
Вечер получился шумным. Мальчик забыл середину пьесы и придумал свою. Марина сыграла медленно, зато без единой остановки, и после последней ноты закрыла лицо руками от облегчения.
Потом все попросили Анну.
Она посмотрела на стул у окна. Раньше там сидел муж. Теперь сидел Павел, держа на коленях сына. Внук махнул ей обеими руками.
Анна повернулась к клавишам.
Сыграла короткую пьесу, которую любила ещё в юности. На середине услышала, как на кухне кто-то уронил ложку. И не остановилась.
После гостей Павел задержался помочь с мебелью.
— Кушетку всё-таки можно заменить, — сказал он. — Если ты хочешь.
Анна подумала.
— Можно. Только диван узкий. Сюда ещё один стул должен помещаться.
— Для ученика?
— Для кого-нибудь. Место пригодится.
Когда сын ушёл, она закрыла окно, собрала чашки и подошла к пианино. Цветы теперь стояли на подоконнике. На крышке лежали раскрытые ноты.
Анна не стала их убирать. Во вторник Лере предстояло учиться выдерживать паузу. И ей самой это ещё было нужно.
