— Ну, рассказывай, какие новости? — я улыбнулась сестре, подливая ей чаю.
Мы сидели на кухне у тёти, в доме, где когда‑то проводили летние каникулы. За окном шумел дождь, а в комнате пахло пирогами — как в детстве.
Лена вдруг вспыхнула, засияла, будто внутри неё зажгли лампочку:
— Я выхожу замуж! — выпалила она и засмеялась, как девчонка.
Я замерла с чайником в руке:
— Правда? Лен, я так рада за тебя! Ты же ещё так молода, да и выглядишь отлично… Кто он?
Она мечтательно вздохнула, поправила прядь волос:
— Он… особенный.
— Лен, — я поставила чайник, наклонилась ближе, — давай без загадок. Кто? Чем занимается?
— Он сейчас… немного не на свободе, — уклончиво ответила сестра.
— В смысле? — насторожилась я.
— Ну… он в колонии. Но скоро выходит! Всего три с половиной года дали, и то по ошибке. Его оговорили!
Я не сводила глаз со своей сестры. Лене всего 28, а у неё уже двое детей — одиннадцать и девять лет. В графе «отец» в свидетельствах о рождении — прочерки. Она мать‑одиночка, и жизнь её не баловала.
Мы редко видимся: живём в разных городах, видимся только на семейных посиделках. Но сейчас, на юбилее тёти, мы решили остаться на пару дней — родственники уговорили.
— Постой, — я нахмурилась. — А за что его посадили?
— Да какая разница? — отмахнулась Лена. — Главное, что он хороший. И письма такие пишет…
— Лена, — я постаралась говорить спокойно, — мне важно знать. Это серьёзно.
— Ну… сказали, что он с несовершеннолетней, — неохотно призналась она. — Но это всё враньё! Она сама к нему клеилась, ей уже почти шестнадцать было.
Внутри у меня всё похолодело. Я — юрист, и прекрасно понимала, что «почти шестнадцать» — это всё равно несовершеннолетняя.
— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросила я. — У него есть судимость за действия сексуального характера с лицом, не достигшим 16 лет.
— Ты просто завидуешь! — вдруг вскинулась Лена. — У тебя своих детей нет, вот ты и злишься!
— При чём тут зависть? — я сжала чашку. — Я о твоих дочерях думаю. О Кате и Маше. Ты хочешь привести в дом человека с такой судимостью?
Выйдя на кухню, я достала телефон и набрала номер мужа:
— Серёж, мне нужна твоя помощь, — прошептала я. — Узнай всё про одного человека… Да, по базе.
Он не стал задавать лишних вопросов — знал, что я не стала бы просить просто так. Через час пришло сообщение с кратким отчетом. Статья. Срок. Детали.
Всё подтвердилось.
Вернувшись в комнату, я снова попыталась поговорить с Леной. Начала зачитывать выдержки из Уголовного кодекса, объяснять риски. Но она только отмахивалась:
— Ты ничего не понимаешь! Он изменится. Он обещал любить девочек как своих.
— А если нет? — я почувствовала, как дрожит голос. — Если он увидит твоих дочерей и вспомнит, что ему нравится именно такой возраст?
— Ты чудовище! — выкрикнула Лена. — Хочешь разрушить моё счастье!
Я поняла, что говорить с сестрой бесполезно.
После праздника, когда гости разошлись, я отозвала тётю и дядю в сторону:
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала я. — И это очень серьёзно.
Тётя побледнела, дядя нахмурился. Когда я рассказала всё как есть, тётя заплакала:
— Боже мой… мои внучки…
— Мы заберём их к себе, — твёрдо сказал дядя. — Если Лена всё‑таки приведёт этого человека в дом, мы заберём девочек.
Я немного успокоилась.
Утром я позвонила Лене:
— Лен, послушай меня, — начала я. — Давай поговорим спокойно. Представь, что это не твой будущий муж, а чужой человек. Ты бы хотела, чтобы такой человек жил рядом с твоими детьми?
— Ты не понимаешь, — упрямо повторила она. — Он другой. Он изменится.
— Но риск…
— Хватит! — оборвала она. — Я знаю, что делаю. И не надо меня учить.
В трубке раздались гудки.
Я стояла у окна, смотрела на дождь и думала: что ещё я могу сделать? Вмешиваться в чужую жизнь — неправильно. Но и молчать, когда под угрозой безопасность детей, — невозможно.
Может, время всё расставит по местам. Может, Лена сама увидит правду. А пока… пока я буду рядом. На случай, если понадобится помощь. Настоящая помощь — не нравоучения, а поддержка. И защита.
