В 64 года я получила письмо от восемнадцатилетней себя. В нём не было ни слова про мужа и детей — зато была просьба, которую я неожиданно для всей семьи выполнила на следующий день
Конверт был жёлтый, с пятном в углу. На нём моим старым почерком: «Лесе. Открыть, когда станешь взрослой по-настоящему». Ни даты, ни возраста. Очень удобно сформулировала, можно ждать бесконечно.
Мне шестьдесят четыре. Письмо привезла школьная подруга, ей шестьдесят три. Разбирала вещи в старом родительском доме и нашла коробку, которую мы когда-то оставили вместе. Несколько фотографий, значки, записки, наши письма в будущее.
Собирались открыть на десятилетии после школы. Потом жизнь разъехалась по разным городам, встречи переносились, коробка осталась в шкафу. Подруга помнила, что там что-то наше, но думала, давно ненужное. Я вообще забыла.
Она приехала на пару дней, принесла пакет и сказала:
— Держи свою молодую наглость. Я свою уже прочитала, еле пережила.
Мы засмеялись. Сели на кухне, достали фотографии. Я узнавала лица, не все фамилии. Подруга помнила больше, зато я помнила, кто на снимке от кого спрятался после танцев. Очень важные знания, которые почему-то сохранились лучше некоторых рабочих инструкций.
Письмо сначала не хотела открывать. Странно, но боялась. Вдруг там большая мечта, которую не выполнила, и придётся весь вечер объясняться перед девочкой, которая ещё ничего не знала о моих последующих годах.
Подруга махнула рукой:
— Она не начальник. Читай.
Развернула лист. Две страницы, крупные буквы, много восклицательных знаков. Восемнадцатилетняя я была уверена, что знает, как не надо жить, гораздо лучше, чем как надо.
Хотела увидеть большой город, научиться плавать, завести собаку, читать не только то, что задают. Работать где-нибудь интересно, не бояться выходить к людям, не носить всю жизнь пальто цвета каши.
Я посмотрела на вешалку. Моё удобное бежевое пальто висело там совершенно невиновато.
Потом дошла до строчки: «Если увидишь красные сапоги, которые очень нравятся, купи. Не жди, когда перестанешь стесняться».
Мы с подругой засмеялись так, что пришлось отложить лист. Она помнила те сапоги в витрине, мимо которой мы ходили. Купить тогда не могли, примерить я тоже не решилась. Стояла, смотрела, объясняла, что они слишком заметные, не для меня.
Оказалось, я успела записать это в будущее как важную проблему.
Дальше было ещё смешнее. Просила не становиться человеком, который на каждое хорошее предложение отвечает «потом». И не ругать молодых за то, что они громко смеются. Последнее, пожалуй, выполнила не всегда.
Ни слова о муже, детях, большой семье. Не потому, что не хотела. Просто в тот день думала о другом. Я была человеком с отдельными желаниями ещё до того, как стала всем привычными именами: жена, мама, бабушка.
Мужу шестьдесят семь. Пришёл на кухню, увидел наши лица, спросил, что нашли. Я дала прочитать часть. Он долго смеялся над пальто.
— У тебя же правда такое, — сказал.
— Очень хорошее пальто. Девочка ничего не понимала в практичности.
— Может, и понимала. Просто хотела не только практичность.
Я посмотрела на него. За столько лет привыкла, что он скорее спросит, зачем ещё одна пара обуви. А тут спокойно допустил, что у меня может быть желание без полезного обоснования.
Ночью долго не спала. Не горевала над несбывшейся жизнью, хотя некоторые строчки щемили. Думала, что многое всё-таки получилось. Уехала учиться, работала, встретила людей, завела собаку, пережила хорошие и трудные годы. Не стала той, которую подробно придумала в восемнадцать. Но и письмо не было точным проектом.
Некоторые желания исчезли, другие изменились. Я не обязана доказывать верность юности, выполняя каждую её фантазию. Только история с сапогами почему-то не давала покоя.
Утром пошла с подругой гулять. Проходили мимо магазина, в витрине стояли красные ботинки. Не те сапоги, конечно, другое время, другая обувь. Но цвет очень понравился.
Я сказала:
— Зайдём на минуту.
Подруга подняла брови.
— Выполнять распоряжение?
— Примерить. Распоряжение пока обсуждаем.
В магазине долго ходила, проверяла, удобно ли. Не купила первую красную вещь как символ большого освобождения. Мне всё ещё нужны хорошие, удобные ботинки, а не только история для семейного ужина.
Нашла пару. Цена была для меня заметная, но в пределах того, что могла потратить. Свою жизнь я знаю лучше восемнадцатилетнего письма, не собиралась из-за красивой строчки забывать обычные расходы.
Купила. Вышла в новых ботинках, старые положила в пакет. Чувствовала себя одновременно смешной и очень довольной.
Подруга сказала, что меня видно издалека. Ответила, что за этим, кажется, и пришла.
Дочь приехала вечером. Ей тридцать шесть. Увидела обувь у двери, спросила, кто в гостях. Я вышла, сказала: я в гостях у собственной молодости, ненадолго.
Потом показала письмо. Дочь читала, смеялась, иногда удивлялась.
— Ты хотела совсем другого? — спросила тихо.
Я поняла, что она услышала не то. Может быть, подумала, будто семья стала причиной, почему не выполнила всё остальное.
— Я хотела многого. С вами тоже хотела и была счастлива много раз. Это не список того, что вы у меня отняли.
Она кивнула, потом перечитала про смех.
— Вот это тебе надо оставить на холодильнике. Ты иногда на внуков ворчишь.
Я засмеялась. Справедливое замечание, хоть и не самое торжественное для момента встречи с юностью.
Внучке тринадцать. Она спросила, можно ли посмотреть фотографии. Выбрала одну, где я с подругой на ступеньках, волосы смешно торчат, платье простое. Сказала:
— Ты тут дерзкая.
Я удивилась. Всегда помнила себя стеснительной. Но на снимке действительно было выражение, которое давно не замечала в зеркале: ещё не знаю, что получится, но уверена, что что-нибудь хорошее возможно.
Мы поговорили о том, чего она хочет сейчас. Не стала советовать написать правильный список будущих профессий. Рассказала, как странно потом читать, когда важная взрослая жизнь оказывается заполнена вещами, о которых не догадался бы в восемнадцать.
Внучка сказала, что напишет себе тоже. Только никому пока не покажет. Я согласилась. Письмо в будущее не обязано сразу стать семейным материалом для обсуждения.
Через несколько дней подруга уехала. Позвонила с дороги и сказала, что из своего письма выполнит одну смешную просьбу: пойдёт на танцы хотя бы посмотреть. Не из соревнования со мной, просто тоже захотелось.
Пожелала хорошего вечера. Не обещали теперь за год наверстать всё, что пропустили. В нашем возрасте слишком легко превратить радость в ещё одну обязанность успеть, пока поздно. Мне не хотелось жить с таким секундомером.
Я достала старую тетрадь, начала записывать короткие воспоминания. Не книгу на продажу, не доказательство, что литературная мечта всё-таки жива. Просто истории, которые хотелось сохранить своим голосом. Про работу, друзей, мужа, детей, про подругу и красную витрину.
Иногда пишу страницу, иногда месяц не открываю. Не ругаю себя. Если любое желание превращать в проект с отчётом, снова останутся только вещи, которые надо делать.
Ботинки ношу часто. Не сделалась от этого смелее во всём. Всё ещё могу стесняться, сомневаться, выбирать спокойное. Но иногда смотрю вниз и вспоминаю, что решение может начаться не с полезности, а с простого «мне нравится».
Пальто цвета каши тоже ношу. С красной обувью выглядит хорошо. Мне нравится, что настоящая жизнь умеет соединять практичную женщину и девочку из письма, а не заставляет выбрать, кто из них победил.
Муж однажды спросил, что я написала бы себе теперь. Подумала, ответила:
— Наверное, не забудь, что можешь хотеть разное. И не проверяй каждый хороший день на соответствие старому плану.
Он сказал, что это длиннее, чем про сапоги. Согласилась. Восемнадцатилетняя я была талантливее в коротких распоряжениях.
Письмо храню в ящике возле кресла. Не под стеклом, не как обвинение потерянным годам. Иногда открываю, читаю пару строк. Свою юную уверенность хочется не опровергнуть опытом, а немного поддержать: многое оказалось сложнее, но не всё стало хуже.
Мне шестьдесят четыре. Я не встретила идеальную версию себя и не обязана перед ней отчитываться. Просто однажды получила напоминание, что до всех полезных ролей была человеком, которому очень хотелось красную обувь и немного смелости.
Хорошо, что одну просьбу всё-таки можно было выполнить без разрешения у времени.
А вы писали себе письма в будущее или находили старые списки желаний? Что почувствовали бы сильнее — сожаление о несбывшемся или любопытство, что из этого всё ещё по-настоящему ваше?
