— Алин, ты перца не жалей, перец — это мужская специя. У нас в семье мужики любят поострее. И сольки еще, сольки. Не куркуль, дочка, все свое.
Алина медленно выдохнула, глядя в спину свекрови. Валентина Петровna, женщина монументальная, в вечном домашнем халате с подсолнухами, нависала над кастрюлей с борщом, как коршун над добычей. Алина варила этот борщ уже час. Для своего мужа, Олега. Но по факту — для всей его семьи.
— Валентина Петровna, я помню. Олег говорил. Я положу перец ему в тарелку, — спокойно ответила Алина, продолжая нарезать зелень.
Свекровь развернулась так резко, что подсолнухи на халаate затрепетали.
— Что значит «в тарелку»? Я тебя что, непонятно учу? Борщ должен быть единым, понимаешь? Общим. Как семья. А ты его делишь. Тут — мужу, там — свекру, здесь — себе… Так не пойдет. Семья — это общий котел.
Алина закусила губу, чтобы не ответить резко. Общий котел. Как точно сказано. Вот уже три месяца после свадьбы она живет в этом «общем котле» — крошечной двухкомнатной хрущевке. В одной комнате они с Олегом. В другой — его родители. А общая территория — кухня размером с почтовую марку — стала полем битвы.
— Мам, ну что ты начинаешь? — в кухню протиснулся Олег, свежий после душа, пахнущий мылом и молодостью. Он поцеловал мать в щеку, а потом чмокнул Алину в висок. — Алинка у нас готовит прекрасно. Необычно, но вкусно.
— Необычно — не значит правильно, сынок, — назидательно произнесла Валентина Петровna, перехватывая у Алины половник. — Жена должна готовить так, как муж привык с детства. Чтобы ему вкус родного дома напоминало. А то наготовит своих этих… как их… фрикасе. И сиди, думай, курица это или рыба.
Олег рассмеялся.
— Мам, ну ты даешь. Фрикасе! Алин, она тебя на слабо берет. А давай на выходных забабахаем это твое фрикасе?
Алина улыбнулась ему, но улыбка получилась вымученной. Олег был буфером, прослойкой между ней и его матерью. Но какой-то слишком мягкой, податливой прослойкой. Он всегда пытался всех примирить, обратить в шутку, но никогда — расставить границы.
Перед свадьбой он убедил ее: «Алинка, ну потерпим годик-другой. Родители одни, я им помочь должен. И денег подкопим на ипотеку. Квартира своя будет — вот заживем!».
Алина, по уши влюбленная, согласилась. Она работала графическим дизайнером на удаленке, снимала уютную однушку и была уверена, что их с Олегом любовь выдержит все. Ошибка. Любовь, может, и выдержала бы. Но она не выдерживала соседства с Валентиной Петровной.
— Вот, смотри, сынок. Вот это — борщ. — Свекровь торжествующе разлила суп по тарелкам. — Густой, наваристый. С чесночком, с сальцем. А не та водичка розовая, что молодежь теперь варит.
Из зала донесся голос свекра, Геннадия Ивановича, который с момента появления Алины в доме разговаривал исключительно с телевизором:
— Валентина! Ургант начинается! Неси ужин!
— Иду, иду, Геннадий! Все наготове!
Когда свекровь вышла, Алина повернулась к Олегу.
— Олеж, я так больше не могу.
— Что опять не так? — он уже напрягся, его лицо потеряло беззаботное выражение.
— Твоя мама. Она контролирует каждый мой шаг. Что я готовлю, как я стираю твои рубашки, почему я «щелкаю своей мышкой» целый день вместо того, чтобы полы намывать. Я в этом доме — бесплатная прислуга с функциями жены.
— Ну зачем ты так, Алин? Мама же помочь хочет. Она видит, ты молодая, неопытная.
— Олег, мне двадцать шесть лет. Я пять лет жила одна. Я как-то справлялась с готовкой и стиркой без подсказок. И, кстати, зарабатываю я не меньше твоего, так что «щелканье мышкой» — это не баловство.
Он вздохнул и обнял ее.
— Ну не кипятись. Давай я поговорю с ней.
— Ты уже говорил. Три раза. После этого она начинает ходить с таким лицом, будто я ей в борщ плюнула, и демонстративно молчит два дня. А потом все по новой. Олег, давай съедем. Ну пожалуйста. Снимем что-нибудь. Я же вижу, что денег на «подкопить» не получается.
Лицо Олега снова стало напряженным, почти чужим.
— Алин, я тебе объяснял. Сейчас — никак.
— Почему?
— Потому. Не время. Давай поедим, борщ остынет.
Этот «потому» был его любимым ответом. Неоспоримым и окончательным, как приговор.
***
Конфликт углубился через месяц, в день зарплаты. Олег, сияя, вошел в их комнату, где Алина пыталась сосредоточиться над очередным проектом.
— Закрывай свой ноутбук, жена! Ужин в ресторане! Я получил премию!
Алина обрадовалась. Хоть какая-то отдушина. Они собрались, нарядились. Выходя в коридор, столкнулись с Валентиной Петровной.
— Ой, а вы куда это, голубки? — она смерила Алину придирчивым взглядом. — Платье-то коротковато. И голое все.
— Мам, мы в ресторан. Зарплату получил, премию дали, — гордо сообщил Олег.
— В ресторан? — свекровь поджала губы. — Шикуете. А кто за квартиру платить будет? Кто продукты покупать? Ты деньги-то мне отдай, Олежек. Я сама распределю.
Алина замерла. Олег, ни секунды не колебляsь, вытащил из кармана толстую пачку купюр и протянул матери.
— Конечно, мам. Вот. Тут зарплата и премия. Оставь нам на ресторан, остальное — в общий котел.
Валентина Петровna, пересчитав деньги, отделила три купюры.
— Вот. Думаю, хватит вам на пиццу какую-нибудь. Незачем по ресторанам деньги транжирить. Лучше бы жене сапоги зимние купил, а то в этих осенних скоро ноги отморозит.
Она развернулась и ушла на кухню, оставив их стоять в коридоре в полном молчании. Алина смотрела на Олега, ожидая, что он сейчас взорвется, пойдет и заберет деньги. Но он лишь виновато улыбнулся.
— Алин, ну мамка права. Экономить надо. Ладно, давай хоть в пиццерию сходим?
— Олег, ты серьезно? — голос Алины дрожал. — Ты отдал ей всю свою зарплату?
— Ну да. Так всегда было.
— «Всегда» было до нашей свадьбы! Мы теперь — семья! У нас должен быть свой бюджет.
— Алин, ну какой свой бюджет в чужой квартире? Мы живем у родителей, пользуемся всем. Логично, что и деньги вкладываем в общий бюджет. Мама лучше знает, как их распределить.
— Она оставила нам три тысячи! С премии! — Алина чуть не кричала. — И отчитала меня за сапоги! Которые, между прочим, зимние, просто модель такая!
— Ну тише, тише. Не хочешь в пиццерию — давай дома посидим.
Она смотрела на него и не узнавала. Где тот решительный парень, который красиво ухаживал, дарил цветы и обещал звезды с неба? Перед ней стоял растерянный мальчик, который боялся ослушаться маму.
— Нет, Олег. Я хочу поговорить. Прямо сейчас.
Они вернулись в свою комнату. Алина закрыла дверь, хотя знала, что это бесполезно — слышимость в хрущевке была стопроцентная.
— Я не понимаю. Ты работаешь, я работаю. Почему мы не можем распоряжаться своими деньгами?
— Потому что я так решил, — вдруг жестко сказал Олег. — Я мужчина, я глава семьи. И я решил, что пока мы живем здесь, финансовыми вопросами будет заниматься мама. Она в этом спец.
— Спец по отъему денег у собственного сына?
— Не говори так про мою мать! — взвился он. — Она нам только добра желает! Хочет, чтобы мы быстрее на квартиру накопили!
Алина села на край кровати, чувствуя, как силы ее покидают.
— Олеж, давай начистоту. Сколько мы накопили за эти три месяца?
Он отвел взгляд.
— Ну… Еще не очень много.
— Сколько?
— Какая разница!
— Большая! Если мы отдаем две зарплаты в «общий котел», должна получаться приличная сумма!
Олег молчал, теребя пуговицу на рубашке.
— Олег?
— Я… я не знаю, — выдавил он наконец. — Мама не отчитывается.
Алина рассмеялась. Тихим, истерическим смешком.
— Не отчитывается? Мы отдаем все деньги взрослой женщине, а она даже не говорит, сколько откладывает? Олег, ты в своем уме? Ты понимаешь, что мы в рабстве?
— Прекрати! — он схватил ее за плечи. — Это моя мать! И я ей доверяю! Если ты не можешь этого принять — это твои проблемы!
***
Кульминация наступила через неделю. У Алины сильно разболелся зуб, пришлось срочно идти к стоматологу. Сумма за лечение оказалась внушительной, а ее собственные сбережения, оставшиеся с «досвадебной» жизни, подходили к концу. Вечером она решилась на самое унизительное — попросить денег у свекрови.
— Валентина Петровna, — начала Алина, когда они остались на кухне одни. — Мне нужно… — она запнулась.
— Чего тебе? — свекровь резала капусту для засолки. — Не мямли.
— Мне нужны деньги. На стоматолога. Десять тысяч.
Валентина Петровna отложила нож и уперла руки в бока.
— Десять тысяч? А зубы чистить не пробовала? Надо было раньше за ними следить, а не по ресторанам шастать.
— Мы не были в ресторане, — глухо сказала Алина. — Зуб разболелся внезапно.
— Все у вас внезапно, — проворчала свекровь. — А денег нет. Откуда им взяться, если ты все на свои тряпки спускаешь? Олежек вон в чем ходит — джинсы трехлетней давности. А ты вся из себя, дизайнер.
— Олег отдает вам все свои деньги! — не выдержала Алина. — Мои деньги уходят на мои нужды и на продукты, когда ваши «общие» заканчиваются посреди недели. Где деньги, Валентина Петровna?
Свекровь побагровела.
— Ты как со старшими разговариваешь?! Где деньги, где деньги… На жизнь уходят! И на долги Олежкины! Думаешь, легко его кредиты выплачивать? Он же для тебя старался, хотел пыль в глаза пустить! Вот и влез!
Алина замерла.
— Какие долги? Какие кредиты?
— А такие! — злорадно выкрикнуula свекровь. — Он тебе не рассказывал? Ну да, стыдно. Машинку он тебе красивую хотел купить перед свадьбой. Взял кредит. А потом бизнес у него прогорел, дружок подставил. Вот и повис должок. Приличный такой. Мы с отцом помогаем, чем можем. А ты только транжиришь!
В дверях кухни показался бледный Олег. Он слышал все.
— Мам, замолчи!
Алина смотрела на него, и в ее голове медленно складывался пазл. Жизнь с родителями. Отсутствие денег. Вечное «потому что». Вот оно что. Все было ложью.
— Алин, я все объясню… — начал он.
— Не надо. — Ее голос был ледяным. — Я все поняла. Ты не хотел копить на квартиру. Ты притащил меня сюда, чтобы за мой счет и за счет своих родителей выплачивать свои дурацкие кредиты.
— Это не так! Я люблю тебя!
— Любишь? — она горько усмехнулась. — Олег, любовь — это доверие. А ты мне врал с самого начала. Каждый день. Вся наша жизнь здесь — это большая, жирная ложь.
— Я боялся тебе сказать! Боялся, что ты бросишь меня!
— Ну что, боялся — получи, — зло бросила Валентина Петровna. — Нечего было с этой фифой связываться. Нашла бы себе простую девку, работящую, она бы поняла. А эта только права качает.
— Мама, хватит! — впервые за все время крикнул на нее Олег.
Но Алина уже его не слышала. Она смотрела на свекровь, на своего лживого мужа, на застывшего в дверях зала Геннадия Ивановича, который с печальным пониманием наблюдал за сценой. И чувствовала только одно — острую, всепоглощающую брезгливость.
***
На следующее утро Алина молча собирала вещи. Олег сидел на кровати, обхватив голову руками.
— Алинка, ну не уходи. Пожалуйста. Я все исправлю. Я поговорю с мамой, мы будем вести свой бюджет. Я все тебе расскажу, честно.
Алина застегнула молнию на чемодане.
— Поздно, Олег. Дело уже не в деньгах. И даже не в твоей маме. Дело в тебе.
— Во мне? Но я же люблю тебя!
— Ты не умеешь любить, Олег. Ты умеешь прятаться. Прятаться за мамину юбку, за ложь, за обещания. Ты не мой муж. Ты все еще их сын. Ребенок, который боится взять на себя ответственность.
Она выкатила чемодан в коридор. На кухне что-то шкворчало на сковороде. Валентина Петровna даже не вышла. Геннадий Иванович стоял у двери в свою комнату. Он посмотрел на Алину, и в его потухших глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие и уважение. Он едва заметно кивнул ей.
Олег выскочил за ней в коридор, пытаясь удержать.
— Алина, ну куда ты пойдешь? Остановись! Дай мне шанс!
Она обернулась и в последний раз посмотрела на него. На красивого, слабого мальчика в растянутой домашней футболке, который так и не смог стать мужчиной. И сказала тихо, но так, чтобы он точно услышал:
— Ты не муж, Олеж. Ты квартирант. Удачно выплатить долги.
И закрыла за собой дверь. С той стороны еще долго доносились крики Олега и успокаивающий голос его матери, но Алина их уже не слушала. Она спускалась по лестнице, и с каждым шагом тяжелый, затхлый воздух хрущевки сменялся свежим, морозным ветром свободы.
