Таня вытащила из кармана Витиных брюк чек. Мятый, чуть влажный от стирки, но с ярко отпечатанными цифрами, которые проступали, как приговор. Десять тысяч рублей. Магазин электроники, тот самый, что на Советской, с синей вывеской.
Она стояла посреди ванной, держа бумажку двумя пальцами, и чувствовала, как что-то внутри медленно опускается вниз. Не злость пока. Просто тяжесть. Будто кто-то положил ей на грудь мокрое пальто и ушел.
В холодильнике третью неделю не было мяса. Ленка в пятницу принесла записку из школы: просят сдать на шторы в класс, шестьсот рублей. Таня записку прочла, сложила вчетверо и сунула под магнит с видом Суздаля. Шестьсот рублей. Она три раза пересчитывала, что осталось до зарплаты. Каждый раз получалось по-другому, и всегда мало.
Она вышла из ванной в коридор, потом в комнату. Витя лежал на диване, смотрел какую-то передачу про рыбалку. На экране мужик в брезентовой куртке рассказывал про снасти. Витя лежал расслабленно, подложив руку под голову, как будто в доме все в порядке.
— Вить, — сказала Таня. Не крикнула. Просто сказала, ровно.
Он не обернулся.
— Вить, что это?
Тогда он посмотрел. Увидел чек, и что-то в его лице чуть сдвинулось. Не вина. Скорее досада.
— Это я Сереге взял.
— Что взял?
— Ну, телефон присмотрел. Он просил помочь с выбором.
— Ты ему купил телефон за десять тысяч?
— Не купил. Помог купить. Он сам платил.
— Тогда зачем чек у тебя в кармане?
Витя сел. Передачу не выключил.
— Ну, он отдаст. На следующей неделе.
Таня положила чек на столик рядом с пультом. Аккуратно, лицом вверх, чтобы цифры были видны.
— Вить, у нас нет денег на шторы Ленке в класс. Там шестьсот рублей. Я сижу и думаю, как шестьсот рублей найти. А ты Сереге на телефон одолжил десять тысяч.
— Так он отдаст же.
— Когда?
— Ну, на следующей неделе, я сказал.
— Ты в июне говорил, что он вернет за колеса. Три тысячи. Они вернулись?
Витя взял пульт и убавил звук. Это был хороший знак. Когда он убавлял звук, значит, разговор он все-таки слышит.
— Вернет он. Серега нормальный мужик.
— Я не говорю, что он ненормальный. Я говорю, что у нас нет денег на шторы в класс.
— Да ладно тебе. Ленка что, в темноте сидит без этих штор?
Таня посмотрела на него. На его спокойное лицо, на передачу про рыбалку, на пульт в его руке. Потом развернулась и пошла на кухню.
Она встала у плиты, включила газ под чайником и стала смотреть на огонь. Синие язычки. Ровные. Не дышат.
В этот момент она не думала о семейном бюджете и не строила планов. Она просто стояла и слушала, как у нее внутри что-то тихонько трескается. Как стекло на морозе. Не разбивается сразу, а идут такие тонкие трещинки, которых сначала не видно, а потом в один день рассыпается всё.
Они прожили вместе двадцать шесть лет. Познакомились на заводе, где Таня работала в плановом отделе, а Витя чинил прессы в цехе. Он тогда был широкоплечий, смешливый, с золотыми руками, и когда нес за ней сумку после смены, она думала, что вот он, надежный. Как гвоздь в стене. Вобьешь, и держит.
Сейчас она думала, что гвоздь, может, и держит, только вот что держит, это большой вопрос.
Чайник засвистел. Таня сделала себе чай, добавила две ложки сахара, хотя обычно одну, и открыла тетрадку, которую держала в ящике кухонного стола. Обычная ученическая тетрадка в клетку. На обложке было написано «Расходы» ее аккуратным почерком.
Она вела эту тетрадку уже восемь лет. Сначала Витя смеялся, говорил, что она как Плюшкин, зачем записывать каждую пачку сметаны. Потом перестал смеяться, потому что оказывалось, что именно Таня в середине месяца точно знает, сколько осталось и хватит ли до конца. Правда, знание это ей радости не добавляло.
Она открыла последние страницы и начала считать.
Зарплата у нее в ЖЭКе была двадцать две тысячи. Главный бухгалтер, казенная контора, казенная зарплата. Витя получал сорок пять. Он работал мастером на строительном складе, следил за оборудованием, иногда выезжал на объекты. Работа непростая, и Таня никогда не говорила, что его деньги, это не деньги. Нормальные деньги. Хорошие даже по меркам их районного городка.
Вместе выходило шестьдесят семь тысяч. Вроде бы жить можно.
Только вот коммуналка зимой шла за семь тысяч. Ленке на школу, репетитора по математике, кружок рисования, это еще пять. Продукты, если без жиру, тысяч пятнадцать. Лекарства Таниной маме, которая жила одна в соседнем квартале, тысячи три. Одежда, бытовое, всякое такое, это еще тысяч пять, если скромно.
Итого тридцать пять. А лучше сорок, если не экономить на всем.
Оставалось двадцать семь, если всё складывалось. Только всё никогда не складывалось. Потому что у Сереги то колеса, то телефон. Потому что племянник Димка поступал в колледж, и надо было помочь. Потому что у Вити сломался спиннинг, а хороший спиннинг стоит, оказывается, как Ленкина секция за три месяца. Потому что, потому что, потому что.
Таня смотрела на цифры в тетрадке и чувствовала эту усталость, которую уже не опишешь словами. Та самая усталость, когда не хочется скандалить и доказывать, а хочется просто лечь и чтобы всё само как-нибудь.
Только само не получается. Уже проверено.
На следующий день она позвонила подруге Вале. Они знали друг друга с техникума, вместе учились на бухгалтеров, вместе получали дипломы, только Валя потом уехала в областной центр и работала в строительной компании, зарплата у нее была другая. Но характер остался тот же: прямой, без выкрутасов.
— Ну и что? — спросила Валя, выслушав. — Ты ему объясняла нормально?
— Я ему объясняю каждый месяц.
— Нет, ты ругаешься. Это разные вещи. Объяснила ему, что вот, смотри, столько приходит, столько уходит, вот дыра, закрывать нечем?
— Валь, он не слушает.
— А ты ему показывала тетрадку?
Таня помолчала.
— Он скажет, что я Плюшкин.
— Пусть говорит. Зато увидит цифры.
— Он и так знает, что денег нет.
— Знает, что нет, и знает, почему нет — это разные вещи. Таня, ты не умеешь говорить о деньгах. Ты умеешь молчать, терпеть, а потом взрываться. А потом снова молчать.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тебя двадцать пять лет знаю. И потому что у меня первый муж был такой же. Пока я не показала ему на бумажке, что мы в минусе каждый месяц на восемь тысяч, он думал, что всё нормально. Просто думал, что я как-то кручусь.
— И что потом?
— Потом он всё равно ушел. Но это уже другая история.
Валя засмеялась. У нее был такой смех, громкий и немного хриплый, как будто она всю жизнь была готова смеяться над собственными неприятностями. Таня ей иногда завидовала этому умению.
— Таня, — сказала Валя уже серьезно. — Ты пробовала разделить финансы?
— Это как?
— Ну вот так. Вы оба скидываетесь на общее: еда, квартира, ребенок. Считаете, сколько нужно. Остальное каждый тратит сам. Тогда его Серега, это его проблема. Его колеса, его спиннинг, это его деньги. Ты не крайняя.
Таня подумала.
— Он скажет, что я жадная.
— А ты скажи, что ты просто устала быть кассой.
Эту фразу Таня потом долго вспоминала. Кассой. Она и правда чувствовала себя кем-то вроде кассы, в которую Витя заглядывал, когда у него заканчивалось. Его деньги были его деньгами. Ее деньги были деньгами семьи. Такое вот устройство мира, которое установилось само собой, незаметно, за двадцать шесть лет, и которое теперь казалось таким естественным, что Витя, наверное, даже не замечал этой разницы.
Рождество в их семье не праздновали, зато Новый год отмечали всегда. Ленка, дочка, обожала Новый год с детства. Ей сейчас было семнадцать, она уже делала вид, что большая и Новый год это для маленьких, но Таня замечала, как она всё равно следила за гирляндой, которую они каждый год вешали на балкон, и как листала каталоги с игрушками в магазине у дома, делая вид, что случайно.
До Нового года оставалось три недели. Это было начало декабря, холодное и серое, с мокрым снегом, который ложился на тротуары и сразу превращался в кашу.
Таня заканчивала квартальный отчет в конторе, возвращалась домой в темноте, готовила ужин, проверяла у Ленки тетради, смотрела в свою тетрадку с расходами и чувствовала, как сжимается что-то под ребрами. До зарплаты было еще две недели. В кошельке оставалось четыре тысячи триста рублей. На продукты это было, если без мяса и если не покупать ничего лишнего.
На праздничный стол не было ничего.
В пятницу вечером Витя пришел домой веселый. Он иногда заходил к Сереге после работы, они сидели там за чаем или за чем покрепче, говорили про футбол, про рыбалку. Витя говорил, что брат, это брат, надо поддерживать связь.
— Тань, слушай, — сказал он, снимая куртку. — Серега говорит, у Димки день рождения в субботу. Он приглашает.
— Димке сколько исполняется?
— Двадцать. Серьезная дата.
— Вить, у нас на подарок нет денег.
Он засмеялся. Не злобно, просто как человек, которому сказали что-то нелогичное.
— Ну как нет. Найдем.
— Откуда?
— Ну, с зарплаты. У меня в следующий четверг.
— У меня через две недели. У тебя через неделю. Но у нас еще коммуналка не плачена.
— Заплатим.
— Витя. — Она остановилась посреди кухни. — Я тебе не задачку задаю. Я тебе говорю: у нас нет денег. Прямо сейчас. Нет.
Он открыл холодильник. Посмотрел внутрь. Закрыл.
— Что на ужин?
Таня почувствовала, как в горле что-то встало. Не слезы. Что-то похожее на слезы, но жестче.
— Яйца и хлеб. И еще есть капуста, я потушу.
— Ладно.
Он прошел в комнату, включил телевизор. Таня смотрела ему вслед и думала: вот это и есть то, о чем невозможно говорить. Не о деньгах даже. Об этом его «ладно». О том, что он открыл холодильник, увидел, что там пусто, и закрыл. Ладно. И всё.
Она потушила капусту. Поджарила яйца. Позвала Ленку.
Ленка пришла за стол, посмотрела на тарелки и ничего не сказала. Ей было семнадцать, она всё понимала. Иногда Тане казалось, что дочка понимает даже больше, чем нужно для ее возраста, и это было обидно по-своему.
— Мам, — сказала Ленка тихо, когда Витя вышел за чайником, — я в субботу к Маше пойду. Ночевать можно?
— Можно.
Ленка кивнула и начала есть.
Ночью Таня долго не спала. Витя засопел почти сразу, он всегда засыпал быстро, это тоже было в нем такое, что ее раздражало. Она лежала и смотрела в потолок, на котором от фонаря во дворе было светлое пятно, похожее на кляксу.
Она думала о деньгах. О Новом годе. О том, что у Ленки нет нормального зимнего свитера, старый вытянулся и она донашивала позапрошлогодний. О том, что Тане самой нужны сапоги, потому что в старых уже промокает левый. О том, что до зарплаты еще две недели, а в холодильнике почти пусто.
Она думала о Сереге с его телефоном.
Она думала о Валиных словах про кассу.
Потом она думала о том, как это вообще получилось. Ведь было же время, когда она знала, что на них двоих можно положиться. Когда Ленка была маленькой, Витя и правда тащил всё на себе. Она сидела в декрете, а он работал на двух работах, не жаловался. Тогда Серега им тоже помог один раз, привез картошки мешок из деревни, и это было нужно и хорошо.
Только потом что-то сдвинулось. Или не сдвинулось, а просто оказалось, что у них разные представления о том, как это должно работать. Витя считал, что мужик обязан помогать родне, это святое. Таня не была против помощи родне. Она была против того, чтобы родня была важнее ее дочери.
Утром в субботу она встала раньше всех, оделась и пошла в банк. Тот, что на Советской, рядом с почтой. Там открывали в девять.
Она простояла в очереди двадцать минут. Потом подошла к окошку и сказала, что хочет открыть отдельную карту, куда будет приходить ее зарплата.
Девушка за стеклом, молодая, с гладкими волосами, объяснила условия. Таня слушала внимательно, переспрашивала, уточняла. Она всегда так делала: сначала всё узнать, потом решать.
— Так, значит, у меня будет карта, отдельная от той, что общая?
— Да, можно сделать новую карту и настроить перевод зарплаты на нее. Нужно будет написать заявление на предприятии.
— Хорошо. Давайте оформим.
Она подписала бумаги. Взяла карту. Та была новая, гладкая, с ее именем. Таня убрала ее в кошелек, застегнула молнию и вышла на улицу.
Было холодно. Мокрый снег уже таял на тротуаре. Таня стояла у входа в банк и смотрела на улицу. На машины. На женщину с коляской. На мужика, который тащил елку, хотя до Нового года еще три недели.
Она чувствовала что-то странное. Не облегчение. Скорее то ощущение, когда долго терпишь зубную боль, а потом наконец идешь к врачу. Еще не прошло, но уже сделан шаг.
Витя был дома. Смотрел хоккей.
Таня повесила пальто, зашла на кухню, поставила чайник, потом вышла в комнату и встала у дверного косяка.
— Вить, я хочу поговорить.
— Ну. — Он не отвернулся от экрана.
— Не «ну», а посмотри на меня.
Он посмотрел. Хоккей замер в паузе, он нажал на паузу сам, и это она заметила. Хороший знак.
— Я сегодня открыла отдельный счет в банке. Мою зарплату теперь будут переводить туда.
Он смотрел на нее.
— Зачем?
— Затем, что я больше не могу работать кассой.
— Чего?
— Витя. — Она говорила ровно, без крика, она себе это накануне прямо запретила, кричать. — Я тебе объясню, как я это вижу. Каждый месяц я считаю деньги. Каждый месяц к середине мы в минусе, потому что ты помогаешь Сереге, или покупаешь что-то себе, или еще что-то. И каждый раз я нахожу выход из своих. Потому что мои деньги, они же семейные. А твои деньги, они твои. Я хочу, чтобы это стало по-другому.
— По-другому это как?
— Вот смотри. — Она взяла тетрадку, которую принесла из кухни. — Вот наши расходы за ноябрь. Коммуналка, семь двести. Продукты, четырнадцать восемьсот. Ленкина школа, четыре тысячи. Маме лекарства, две восемьсот. Итого двадцать восемь восемьсот. Я предлагаю: мы складываемся на эти расходы пополам. Получается по четырнадцать четыреста с каждого. Остальное каждый тратит как хочет. Ты хочешь помочь Сереге, это твои деньги. Я хочу купить Ленке свитер, это мои деньги. Но на жизнь мы скидываемся поровну.
Витя смотрел на тетрадку. Потом на нее.
— Это что, ты мне не доверяешь?
— Витя, это не вопрос доверия. Это вопрос того, что у нас нет денег на шторы в класс и на нормальный новогодний стол. Это мне не кажется, это правда.
— Ну, я найду.
— Где?
— Где-нибудь. С зарплаты.
— А Сереге за телефон уже вернул?
Он помолчал.
— Не еще.
— Значит, эти десять тысяч всё ещё у него. А твоя зарплата в следующий четверг. И из нее ты заплатишь коммуналку, купишь продуктов, и что останется?
— Хватит.
— Витя, я тебе говорю как бухгалтер: не хватит. Я считала.
Он встал. Прошелся по комнате. Сел обратно. Телевизор так и стоял на паузе, хоккеисты застыли в нелепых позах на льду.
— Таня, ты хочешь сказать, что я плохо зарабатываю?
— Нет. Ты хорошо зарабатываешь. Только мы не видим этих денег.
— Это ты не видишь. А я вижу. Серега новый год встретит нормально, потому что я помог с телефоном. Димка в колледж поступил, потому что мы помогли. Это не в воздух ушло.
Таня смотрела на него и думала о том, что он говорит правду. Он так видит. Он видит результаты своих вложений: Серега доволен, Димка учится. А то, что Ленка ходит в вытянутом свитере и ест тушеную капусту без мяса, этого он почему-то не видит. Не потому что он жестокий. Просто как-то само складывается, что это не считается.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда вот что. Я оплачиваю еду, коммуналку и Ленку. Ты делаешь с твоими деньгами, что хочешь. Мне не мешай.
Он посмотрел на нее.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
Он долго молчал. Потом нажал кнопку, хоккей ожил на экране. Таня взяла тетрадку и ушла на кухню.
Следующие дней десять они жили как два параллельных поезда на соседних путях. Рядом, но без пересечений.
Витя приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор. Таня готовила, убирала, проверяла у Ленки уроки. За общим столом они разговаривали про необходимое: чья очередь платить за интернет, когда приедет мастер чинить кран, как Ленкина контрольная. Таня отвечала ровно. Витя отвечал коротко. Ленка за столом смотрела в тарелку и старалась не попадаться под взгляды ни того, ни другого.
На работе у Тани было спокойно. Она написала заявление в бухгалтерию о переводе зарплаты на новую карту. Коллеги не спрашивали, это был личный вопрос, а в их конторе были люди воспитанные, в чужое не лезли.
Подруге Зине, с которой работала в одном кабинете, Таня всё-таки рассказала. Зина была вдова, растила внука, мыслила практично.
— Правильно сделала, — сказала Зина, не отрываясь от своей таблицы. — Моему покойному Коле я бы тоже так сделала, только поздно додумалась.
— Тебе Коля денег не давал?
— Давал. Только сначала себе отстегивал, братьям давал, потом мне. Я всю жизнь на остатках жила. Думала, так и надо. Оказывается, не надо.
— И что, у тебя ничего не изменилось?
— Изменилось. Только уже после. Когда одна стала, тогда и разобралась, что к чему.
Зина вздохнула и перелистнула страницу.
— Ты вот что, Тань. Ты разговаривай с ним. Не скандаль, а именно разговаривай. Они не монстры, мужики. Просто не привыкли считать. Им кажется, что если они работают и деньги домой несут, то уже всё сделали.
— Он не всё домой несет.
— Знаю. Но несет же часть. Значит, не совсем потерянный.
Таня улыбнулась. Первый раз за несколько дней.
В четверг Витя получил зарплату. Таня это знала, потому что он в этот день всегда немного другой: чуть веселее, чуть свободнее в движениях. Деньги в кармане дают человеку ощущение свободы, она понимала это.
Он пришел домой, снял куртку. Зашел на кухню.
— Таня, коммуналка. Вот. — Он положил на стол купюры. — Возьми, заплати.
Она посмотрела. Там было восемь тысяч.
— Коммуналка семь двести, — сказала она. — Остаток себе возьми.
Он кивнул. Взял восемьсот рублей обратно.
— На продукты сколько надо?
— Не надо. Я сама куплю.
— Таня.
— Витя, мы договорились. Я плачу за еду. Ты платишь за коммуналку. Коммуналку ты дал. Спасибо.
Он постоял в дверях кухни. Потом ушел в комнату.
Она слышала, как он ходит там, как открывает и закрывает шкаф. Потом стало тихо.
Вечером она приготовила борщ. Настоящий, со свеклой и мясом, потому что у нее на карте теперь было ее жалованье, и она наконец купила говядины. Ленка пришла домой после кружка рисования, понюхала воздух в прихожей и сказала:
— Мам, борщ?
— Борщ.
— Ура.
Витя тоже пришел на ужин. Сел. Съел тарелку молча. Потом налил себе ещё.
— Хорошо, — сказал он.
— Спасибо, — ответила Таня.
И всё. Больше ничего.
Но что-то в этом «хорошо» было такое, что она немного успокоилась. Может, это была только ее фантазия. Но ей показалось, что он понял: борщ со свеклой и мясом появился потому, что у нее теперь есть на него деньги. Не потому что с неба упали, а потому что она распорядилась своим.
Прошла неделя. Потом ещё несколько дней.
Витя был спокойный. Немного замкнутый, но без злобы. Они по-прежнему разговаривали про дела, но уже чуть больше. Он рассказал, что на работе поменяли какой-то насос и теперь надо переделывать всю систему. Она рассказала, что им в контору прислали новую программу для отчетности, и теперь надо всё переносить, а это морока.
Ленка как-то вечером села с ними смотреть телевизор. Давно она этого не делала. Просто пришла, взяла плед, устроилась в кресле. Витя покосился на нее, подвинулся, хотя на диване и так было место.
— Что смотрим? — спросила Ленка.
— Новости, — сказал Витя.
— Скукота. Давай кино.
— Давай, — согласился Витя.
Таня наблюдала за ними из кухни, мыла посуду, слышала, как они спорят про фильм. Ленка хотела что-то с романтикой, Витя хотел что-то про войну. В итоге включили комедию, про которую Ленка сказала, что её одноклассница смотрела и смеялась до слез.
Комедия оказалась так себе. Но они досмотрели до конца.
А потом, за несколько дней до Нового года, случилось вот что.
Таня пришла домой в пятницу вечером. Ленка была у подруги. Дома стоял запах чего-то жареного. Она зашла на кухню и увидела Витю у плиты. Он жарил яичницу. И смотрел на сковородку с таким сосредоточенным видом, как будто это было задание повышенной сложности.
— Ты чего жаришь? — удивилась она.
— Яичницу, — сказал он.
— Я вижу. Я спрашиваю, почему.
Он помолчал. Переложил яичницу на тарелку, поставил тарелку на стол. Сел.
— Тань, у меня деньги кончились.
Она поставила сумку. Сняла пальто.
— Как кончились?
— Ну вот так. До следующего четверга, а уже пусто.
Она подсела к столу напротив него.
— Что случилось?
Он молчал. Ел яичницу. Смотрел в тарелку.
— Серега попросил ещё. Говорит, Димке на учебники. Я дал.
— Сколько?
— Пять тысяч.
— Витя.
— Я знаю.
— Ты знаешь, что Серега тебе уже тринадцать тысяч должен? За всё время?
— Я знаю.
— Он отдаст?
Долгая пауза.
— Наверное.
Таня смотрела на него. На его яичницу. На его руки, большие, с въевшимися мозолями. Хорошие руки. Руки человека, который умеет делать вещи. Только вот считать не умеет.
Она встала, открыла холодильник. Там было кое-что: полкурицы, немного сыра, огурцы. Она вытащила курицу.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Суп поставлю. Тебе же надо что-то есть.
Он смотрел на нее.
— Тань, ты же сказала, что отдельно.
— Ты мой муж, — сказала она просто. — Не бывает так, чтобы я ела, а ты не ел.
Она поставила кастрюлю. Налила воды. Положила курицу. Включила газ.
Витя сидел и смотрел. Потом встал, подошел к ней сзади и, совершенно неожиданно, обнял. Просто встал сзади и обнял, как обнимают, когда больше нечего сказать.
Она стояла и держала деревянную ложку, и смотрела на кастрюлю, и думала, что вот оно, наверное, это. Не прощение. Не решение. Просто что-то живое, что ещё есть между ними, несмотря на все чеки из магазинов и тетрадки с расходами.
— Витя, — сказала она.
— Ну.
— Нам надо поговорить нормально. Не сейчас. Давай после супа, когда Ленка придет. Втроем.
Он помолчал.
— Ладно.
Ленка пришла в восемь вечера. Холодная, с красными щеками, в шапке набекрень. Сказала, что на улице минус десять и что снег наконец нормальный, не каша, а настоящий. Увидела, что накрыт стол, и удивилась.
— Мы ужинаем все вместе?
— Да, — сказала Таня.
— О. Хорошо.
Они поели суп. Потом Таня разлила чай. И когда они сидели с кружками, она сказала:
— Лен, мы с папой хотим поговорить про деньги. Ты уже взрослая, ты должна понимать, как у нас всё устроено.
Ленка кивнула. Она была умная девочка. Серьезная.
— Ладно.
Таня открыла тетрадку. Витя смотрел в кружку.
— У нас вместе, — начала Таня, — приходит за месяц шестьдесят семь тысяч рублей. Это хорошие деньги. Во многих семьях меньше. Но у нас каждый месяц не хватает, и вот почему.
Она говорила просто, без обвинений, просто цифры. Вот приход, вот расход, вот дыра. Вот куда идут лишние деньги. Она не говорила «ты тратишь на Серегу», она говорила «вот статья расходов, помощь родственникам, в этом месяце пятнадцать тысяч». Витя слушал. Ленка слушала.
Потом Ленка сказала:
— Пап, а почему дядя Серега сам не справляется? Он же работает.
Витя поднял глаза на дочь.
— Ну, у него своих проблем хватает.
— А у нас нет?
Пауза.
— У нас тоже есть.
— Я просто спрашиваю. — Ленка говорила без злости, спокойно. — Ты хороший, пап. Просто иногда мне кажется, что для чужих ты делаешь больше, чем для нас.
Витя молчал долго. Тикали часы. Ленка грела руки об кружку.
— Я знаю, — сказал наконец Витя. — Это неправильно.
— Ладно, — сказала Ленка. — Тогда давайте что-нибудь придумаем.
Она встала, принесла листок бумаги и ручку. Просто взяла из-под магнита на холодильнике, где они записывали список покупок. Положила на стол.
— Давайте напишем, сколько надо на жизнь. Честно. И сколько можно помогать дяде Сереге. Чтобы всем хватало.
Витя смотрел на листок. Потом на дочь. Потом на Таню.
— Ты научила ее? — спросил он Таню.
— Нет, — сказала Таня честно. — Это она сама.
Он взял ручку. Это было неожиданно. Таня приготовилась к тому, что он уйдет в комнату или скажет «ладно, разберемся», как обычно говорил, когда хотел закончить разговор, не начиная его. Но он взял ручку.
— Ну, говорите. Что пишем.
Они писали долго. Таня называла цифры, Витя записывал, Ленка иногда уточняла. Коммуналка. Продукты. Школа. Лекарства маме. Одежда. Небольшая сумма на непредвиденное. Итого тридцать восемь тысяч в месяц по-честному, если не жаться, но и не шиковать.
— Значит, на каждого по девятнадцать, — сказал Витя.
— Если пополам, — кивнула Таня.
— Можно не пополам. Можно по долям от зарплаты, — сказала Ленка. — У тебя, пап, зарплата больше. Значит, ты платишь больше. Пропорционально.
Витя поднял бровь.
— Где ты таких слов набралась?
— В интернете. Там про семейный бюджет много пишут.
Он усмехнулся. Первый раз за много дней усмехнулся нормально, не через силу.
— Ладно. Пропорционально, так пропорционально.
Они посчитали. Получилось, что Витя платит в общий котел двадцать четыре тысячи, Таня тринадцать. Остаток у каждого свой. У Вити выходило двадцать одна тысяча в месяц личных денег. У Тани девять.
— Витя, — сказала Таня, — из твоих личных ты можешь помогать Сереге. Это твое решение. Но вот сколько реально ты можешь давать в месяц, чтобы у тебя самого оставалось на жизнь?
Он думал.
— Ну, тысяч пять, наверное. Не больше.
— Хорошо. Тогда скажи ему об этом. Что готов помочь пятью тысячами, не больше. И что те тринадцать, что он должен, пусть отдает, как сможет. Не сразу, но понемногу.
— Он обидится.
— Может, и обидится. Но он взрослый человек. Серега не пропадет. А мы с тобой, Витя, тоже не должны пропадать.
Витя крутил ручку в руках. Смотрел на листок с цифрами.
— Тань, ты на меня злишься?
— Нет, — сказала она, и это была правда. Злость как-то растворилась за эти дни, и осталось вот это: усталость и желание, чтобы нормально.
— Я не думал, что так выходит. — Он говорил медленно, как человек, которому трудно это произносить. — Ну, с деньгами. Я не думал, что ты сидишь и считаешь каждую копейку.
— Я всегда считаю каждую копейку. Это моя работа.
— Я знаю. Но я думал, что ты справляешься.
— Я справлялась. За счет своих денег.
Он кивнул.
— Понял.
Одно слово. Просто «понял». Таня не знала, насколько это «понял» настоящее, насколько глубоко дошло. Двадцать шесть лет прожили, и она знала, что в нем бывает такое «понял», которое на неделю, а потом всё по-старому. Но это «понял» прозвучало иначе. Тяжелее. Как будто он сам себе что-то признал.
Ленка встала и сказала, что пойдет готовить домашнее задание. На прощанье она аккуратно потрепала отца по плечу, как потрепала бы старшего брата. Витя смотрел ей вслед.
— Взрослая стала, — сказал он.
— Да.
— Умная.
— В тебя, — сказала Таня, и это тоже была правда. Витя был умный. Просто по-своему.
Они ещё посидели немного за столом. Таня убрала тетрадку. Листок с цифрами Витя не убрал, он оставил его лежать на столе, прижав кружкой. Как будто хотел, чтобы он никуда не делся.
На следующей неделе, во вторник, Таня зашла после работы в магазин у дома. Купила всё, что нужно для нормального новогоднего стола: буженину, сыр, маслины, мандарины, шампанское одну бутылку. Взяла торт Ленке, потому что дочь любила торт с вишней. Принесла домой, разложила по холодильнику.
Витя пришел с работы, открыл холодильник и замер на секунду. Потом закрыл. Ничего не сказал.
Зато в среду он принес домой большой пакет. Таня смотрела, как он достает: мясо, картошка, гречка, банка горошка, какие-то печенья, Ленкины любимые.
— Это что? — спросила она.
— Продукты, — сказал он. — Мне Серега кое-что вернул. Часть.
— Сколько?
— Три тысячи. Пока три. Остальное потом.
— Ты с ним поговорил?
— Поговорил. Не понравилось ему. Но поговорил.
Таня смотрела на пакет. На гречку. На банку горошка.
— Спасибо, — сказала она.
— Тань, я не буду больше давать ему больше пяти в месяц. Как договорились.
— Ладно.
— И скажу, чтобы долг возвращал. По чуть-чуть, но чтобы возвращал.
— Хорошо.
— И ещё, — он помолчал, потом вытащил из кармана сложенный листок. Протянул ей. Она развернула. Это был тот самый листок с кухонного стола, с цифрами. Только Витя дописал снизу: «Накопления: 3000 в мес. в общую копилку». — Я думаю, надо начать откладывать. По чуть-чуть. На всякий случай. Мало ли.
Таня держала листок. Смотрела на его почерк, большой, немного кривой, с нажимом. Такой же почерк, каким он подписывал открытки ей на день рождения двадцать шесть лет назад.
— Хорошо, — сказала она.
Новый год они встретили втроем. Ленка позвала было подругу Машу, но Маша уехала к родственникам. Поэтому втроем, что было тоже хорошо, даже лучше.
Таня накрыла стол, как следует. Буженина, салат, горошек, мандарины. Витя сходил за шампанским и взял ещё апельсиновый сок для Ленки. Нарядили ёлку, настоящую, которую Витя привез с рынка, маленькую, но живую, пахнущую лесом и смолой.
Ленка вешала шарики и напевала что-то тихонько себе под нос. Витя прилаживал макушку-звезду, ворчал, что ветки колются. Таня сидела на диване и смотрела на них.
Вот оно, думала она. Вот жизнь.
Не красивая, не простая, с чеком из магазина в кармане и тетрадкой в клетку. С горошком из банки и с гречкой в запасе. С разговором за кухонным столом, после которого ничего не гарантировано, но что-то сдвинулось. С листком, прижатым кружкой.
Ничего не известно наперед. Витя может снова отдать Сереге больше, чем договорились. Может снова принести чек из магазина. Люди не меняются за один разговор и за один вечер с ёлкой.
Но что-то изменилось. Она это чувствовала.
Часы пошли к полуночи. Они налили шампанское и сок, встали. Ленка сказала, что загадала желание, но не скажет какое. Витя сказал, что загадал, чтобы в следующем году всё было лучше. Таня загадала что-то своё, молча.
Они чокнулись.
Потом Ленка убежала встречать Новый год по видеосвязи с Машей, и они остались вдвоём.
Витя убирал со стола. Он сам встал и начал убирать, без просьбы. Таня видела, как он аккуратно складывает тарелки, как убирает салфетки, как ставит в холодильник оставшуюся буженину.
Она налила себе ещё чаю. Поставила кружку на стол. Витя закончил убирать, подошел и сел рядом. Не напротив, а именно рядом. Положил руку ей на плечо. Тяжелую, тёплую.
За окном хлопали петарды. Соседи кричали что-то радостное. Ёлка мигала гирляндой. Тикали часы.
Таня держала кружку двумя руками и смотрела в чай.
