Грязный след от ботинка лёг на свежевымытый пол — прямо перед носом у Лены. Она ещё даже чашку не успела к губам поднести.
— Лен, ну ты, конечно, даёшь.
Сергей стоял в дверях кухни, не разувшись. От него пахло улицей и раздражением — холодным, въедливым.
— Я час назад звонил, ты говорила — по уши в делах. А сейчас захожу — сидишь, как на курорте. Я, между прочим, с восьми утра на ногах.
Лена поставила чашку. Медленно. Чтобы рука не дрогнула.
— Серёж, я присела минуту назад.
— Ага, минуту. Только пыль на полке в коридоре — с прошлой недели, наверное. И мусор не вынесен.
— Мишка просил вынести вместе, когда проснётся. Ему нравится на кнопку мусоропровода нажимать.
— То есть я прихожу — и мне мусор нюхать?
Она молчала. Смотрела на его ботинки, на грязные следы на только что вымытом полу. Внутри что-то оседало медленно — как ил на дно стакана, когда перестанешь мешать.
За спиной у неё в духовке доходила запеканка. На плите — второе к ужину. Стиральная машина гудела второй раз за день. Игрушки Мишки разобраны по корзинам, сын спит после садика. Окна вымыты ещё утром.
Пять минут. Она хотела посидеть пять минут.
— У Витьки, между прочим, жена, — продолжал Сергей, стягивая куртку и бросая её на стул, — работает полный день, ребёнка в сад водит, и дома всё блестит. А ты дома сидишь — и присесть некогда.
У Витьки. Опять у Витьки.
— Витькина жена, — тихо сказала Лена, — нанимает женщину убираться два раза в неделю. Мне Таня сама говорила.
— Ну ты мне не говорила.
— Говорила. Три раза.
Он махнул рукой и ушёл в комнату. Из коридора долетело:
— Ужин-то скоро? Голодный, как собака.
Лена посидела ещё минуту. Потом встала, достала запеканку, нарезала хлеб. Руки всё делали сами. А внутри — тишина. Нехорошая, звенящая.
***
Ночью она не спала.
Лежала на спине, смотрела в потолок, где от уличного фонаря плясала тень занавески. Рядом ровно дышал Сергей. Ему всегда хорошо спалось. А ей — всё чаще нет.
Она думала. Перебирала день за днём — последний месяц, последние полгода. И вдруг увидела то, что раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Вчера. Она весь вечер гладила его рубашки — восемь штук, на неделю вперёд. Он зашёл, взял одну, посмотрел на воротник и сказал: «Опять заломчик. Ну Лен, невозможно же».
Позавчера. Она сварила борщ — его любимый, с томлёной свёклой, как учила его мать. Он попробовал и сказал: «Мама всё-таки делает лучше. Не знаю, в чём секрет».
На прошлой неделе. Она сшила Мишке костюм лисёнка на утренник — сидела до двух ночи. На утреннике Сергей сказал воспитательнице: «Да это жена, ей делать нечего, вот и развлекается».
И каждый раз — этот блеск в его глазах. Короткий. Почти незаметный. Но она научилась его ловить.
Ему нравится.
От этой мысли стало холодно под одеялом. Ему нравится видеть, как у неё дрожат губы. Как она молчит и сглатывает. Как отворачивается к плите.
Лена лежала и вспоминала Сергея десятилетней давности. Как они сидели на лавочке у её общежития, и он рассказывал, как будет её беречь. «Ты у меня будешь, как королева, Ленка». Он тогда купил ей на последние деньги веточку мимозы — зимой, жёлтую, пушистую. Она до сих пор лежит где-то в книжке, высохшая.
Куда он делся, тот парень с мимозой?
***
Наутро Лена отвезла Мишку в сад и сама не заметила, как оказалась у матери. Не планировала — ноги сами завернули.
Мама открыла дверь в фартуке, с мукой на щеке. Пахло ванилью и детством.
— Ленка? Ты чего средь бела дня? Случилось?
— Да нет, мам. Просто зашла.
Они сели на кухне. Мама разлила чай, подвинула блюдце с печеньем — своим, домашним, с ореховой посыпкой.
Лена молчала долго. А потом не сдержалась.
И рассказала всё. Про ботинки на вымытом полу. Про Витькину жену. Про «мама лучше варит». Про тот блеск в глазах.
Мама слушала, не перебивая. Только пальцами крутила угол скатерти — туда-сюда, медленно.
Когда Лена замолчала, мать долго не отвечала. Потом сказала:
— Знаешь, что я тебе скажу, дочка. Я с твоим отцом прожила тридцать два года. Хороший был человек, царствие небесное. Но первые лет пять — я тебе не рассказывала — был он почти такой же.
Лена подняла глаза.
— Как — такой же?
— А вот так. Придёт с работы — и всё не так. Суп холодный, рубашка мятая, ребёнок криво одет. Я плакала по ночам в подушку. Думала — не люблю его больше, уйду.
— И что?
Мать улыбнулась — краем рта, грустно.
— А то, Ленка, что не в нём дело было. Точнее, не только в нём. Он на заводе у себя ходил в подмастерьях, а дома чувствовал себя царём. Ему это нужно было — чтоб хоть где-то быть главным. А когда его мастером поставили — знаешь, как рукой сняло. Перестал придираться. Будто и не было.
— Мама, Серёжа не подмастерье. Он менеджер.
— Это я к примеру. Мужик, когда сам в себе не уверен, начинает жену пилить. Потому что жена — единственный человек, который стерпит. А ты терпишь, Лен. Очень хорошо терпишь. Слишком хорошо.
Лена молчала.
— Хочешь совет? — спросила мать.
— Хочу.
— Перестань терпеть.
— Как?
Мать подлила ей чаю. Помешала ложечкой задумчиво, будто что-то считала.
— А вот так. Не скандаль. Не плачь. Не объясняй. Просто — перестань делать то, чего он не замечает. Пусть поживёт неделю без твоей «ерунды». А вы с Мишкой — ко мне. Я его в сад буду водить. У меня как раз отпуск начинается.
— Мам, он с ума сойдёт.
— Вот и пусть сходит, — спокойно сказала мать. — Иногда, доченька, человеку надо с ума сойти, чтобы в ум войти.
***
Два дня Лена собиралась с духом.
Смотрела на Сергея — как он утром стоит перед зеркалом в выглаженной ею рубашке, как надевает носки из подобранной ею пары, как пьёт кофе, который она сварила, и жуёт бутерброд, который она сделала. И всё это — молча. Будто оно само. С потолка капает.
На третий день она дождалась, когда он уедет на работу. Собрала два чемодана — свой и Мишкин. Позвонила в сад, предупредила, что теперь ребёнка будет забирать бабушка. Написала записку.
«Серёжа. Мы с Мишкой у мамы. Вернёмся — не знаю. Еда в морозилке, что где — написала на листке на холодильнике. Лена».
Положила её на стол. Поставила рядом его любимую кружку — пустую. И ушла.
Закрывая дверь, она впервые за долгое время улыбнулась.
***
У матери было тихо. По-другому тихо, не как дома. Дома тишина была напряжённая, с оглядкой — вдруг опять что-то не так. А здесь — мягкая, как шерстяной плед на диване.
Мишка сначала растерялся. Но уже к вечеру устроил из подушек штаб и объявил, что они «живут в крепости». Лена сидела на кухне, смотрела, как мама месит тесто на пироги, и впервые за несколько лет почувствовала, что у неё не болит между лопатками.
Телефон зазвонил в семь.
— Лен, это что такое? — голос Сергея был ровный, но с трещинкой.
— Это то, что написано.
— Ты меня разыгрываешь?
— Нет.
— А ужин?
Лена посмотрела на мать. Та едва заметно кивнула: держись.
— Ужин, Серёж, в морозилке. Пельмени. Десять минут в кипятке.
— Лена, вернись домой. Хватит глупостей.
— Я не глуплю. Я устала.
— От чего ты устала? — он уже повышал голос. — Ты же целыми днями дома!
Она закрыла глаза. И ответила очень спокойно:
— Вот и посиди пару дней. Посмотришь, как это.
И положила трубку.
Руки дрожали. Но внутри было странное — лёгкое. Как будто с плеч сняли мокрое пальто.
***
Первые два дня Сергей звонил часто. Сначала раздражённо. Потом холодно. Потом — с какой-то обидой, которую пытался спрятать за сарказмом.
— У меня ни одной чистой рубашки.
— Стиральная машина в ванной.
— Я не знаю, какой порошок класть.
— На упаковке написано.
— Мишка не звонит.
— Он обижен, что ты на утреннике сказал про его костюм.
Пауза. Долгая.
— Какой костюм?
— Лисёнка. Я шила до двух ночи. Ты сказал воспитательнице, что мне делать нечего.
Снова пауза.
— Я так сказал?
— Так.
Он положил трубку первым.
А Лена в эти дни жила. По-настоящему. Вспомнила, что умеет рисовать — ещё со школы любила акварель. Достала у мамы на антресолях свою старую папку, купила краски в «Леонардо» на углу. Сидела у окна и рисовала Мишку, играющего во дворе. Ходила с мамой на рынок. Смеялась.
На четвёртый день мать сказала:
— Лен, я сегодня к Катьке, соседке, заходила. Она рассказывает — видела твоего Серёжу вчера в «Пятёрочке». Говорит, на нём лица нет. Ходит между полок, как потерянный.
Лена ничего не ответила. Только отложила кисточку.
***
На пятый день он пришёл сам.
Позвонил в домофон — мать впустила молча. Он поднялся. Встал в дверях.
И Лена впервые за долгое время увидела его — по-настоящему увидела.
Небритый. В мятой рубашке — с заломом на воротнике, знакомым заломом. Под глазами тени. А в руках — букет. Не роскошный. Скромный. Три осенние хризантемы, рублей за двести, наверное, у метро купил.
— Лен. Можно я войду?
Мать увела Мишку в комнату смотреть мультики. Они сели на кухне. Друг напротив друга. Как тогда, десять лет назад, на лавочке у общежития.
Сергей долго молчал. Крутил в пальцах край скатерти — точь-в-точь как мать два дня назад. И Лена вдруг подумала: как одинаково растерянные люди держат руки.
— Я не знал, — сказал он наконец. — Честно. Не знал, что это — столько.
— Что — это?
— Всё. Дом. Мишка. Еда. Я в понедельник пришёл — холодильник полный, а что из этого еда, непонятно. Во вторник постирал — у меня джинсы сели. В среду Мишку в сад собрать не смог — где его сменка лежит, не нашёл. Сидел в коридоре на полу и думал — как ты это каждый день.
Она молчала.
— И ещё, — он посмотрел на неё, и впервые за долгое время в его глазах не было того блеска. Было что-то другое — голое, неприкрытое. — Я тебе не говорил. Меня в этом месяце в должности понизили. Клиент крупный ушёл, свалили на меня. Я домой приходил — и мне надо было, чтобы был кто-то… ну, ниже меня, что ли. Чтобы я мог сверху. Понимаешь? Я понимаю, что это гадость. Понимаю. Но меня как приходило — так и несло.
Лена смотрела на него и чувствовала — не жалость, нет. И не торжество. Что-то третье. Как будто перед ней сидел не муж, а тот парень с веточкой мимозы. Тоже растерянный. Тоже напуганный.
— Серёж, — сказала она тихо. — Я не вернусь к тому, что было.
Он кивнул.
— Я знаю.
— Если я вернусь — то на других условиях. Я хочу, чтобы ты меня видел. Не дом. Не ужин. Меня. И Мишку. И чтобы про Витькину жену я больше не слышала никогда.
— Ни разу.
— И я буду рисовать. Мне мама папку вернула.
Он первый раз за вечер улыбнулся — слабо, краем рта.
— У тебя хорошо получалось. Я помню.
— Помнишь?
— У тебя в общежитии кленовый лист на стене висел. Осенний. Ты мне его подарила. Он у меня в ежедневнике до сих пор.
Лена замерла.
Она забыла про этот лист. Начисто. Она рисовала его вечером, когда ждала Сергея со смены, и он пришёл весь в снегу, а она сунула ему листок в карман.
Десять лет назад.
— Он правда у тебя?
— Правда.
Они сидели молча. За окном темнело. В комнате Мишка смеялся над мультиком, мать ему подпевала.
— Мы с Мишкой поживём у мамы ещё неделю, — сказала Лена. — А потом вернёмся. Но, Серёж…
— Да?
— Если снова начнётся — я уйду. И не вернусь. Ты это запомни.
Он кивнул. Потом протянул ей через стол руку — ладонью вверх. Как тогда, на лавочке.
Лена смотрела на его руку несколько секунд.
Потом положила свою сверху.
