Нина раскладывала на кухонном столе постиранное: Верин купальник, две пары сандалий, серые шорты и тот оранжевый сарафан, из которого дочь ещё прошлым летом вытянулась, а уезжать без него не согласна. На табуретке рядом лежал ежедневник Виктора, тёмно-синий, потёртый, две тысячи двадцать второго года. Нина сама его с комнаты принесла. Ей показалось, страховка на машину заложена где-то между листов.
Вероника с дивана в телефон смотрела. Максим утром ушёл с удочками на пруд, обещал к вечеру. Виктор уехал за маслом в «Ленту», на обратной дороге думал заскочить в Лытвино, к матери.
– Мам, а папа с нами в этом году опять не едет? – не отрываясь от экрана, спросила Вера.
– У нас с папой так, ты знаешь. Кто-то с бабой Зиной сидит.
– Ну я думала, может, в этот раз.
– Вер, через неделю поезд. Поздно переигрывать.
Вероника пожала плечами. Не оторвалась. Нина ещё раз сандалии пересчитала. Ей казалось, три пары было, а оказалось две. Переложила сарафан на стул.
Путёвку через профком выбили в мае. Анапа, «Нива», три недели. Когда Вере было десять, она этой путёвке радовалась, и завфабрикой радовалась, и баба Зина тогда ещё радовалась. Сейчас Вере четырнадцать, радости нет, а порядок есть: она едет, Нина едет. Максим в этом году отпал сам. Поступает, восемнадцать лет, «мам, я не маленький». У Виктора на август график и поездки в Лытвино. Как всегда.
Нина сунула в чемодан полотенце, а ежедневник под локоть – и в комнату. По пути решила отложить до вечера. На пороге всё-таки открыла.
Страховки не было. Была длинная, на полторы страницы, запись поверх его рабочих пометок, март две тысячи двадцать второго. Нина почерк мужа знала. Мелкий, ровный, слегка заваленный вправо. Его.
Прочитала. Села на край кровати. Прочитала ещё раз.
«…я не могу рядом с ней. Это единственный способ не свихнуться. Пусть думает, что это из-за мамы. Мама правда повод, но повод удобный, и я за это держусь. Иначе надо уходить, а я не уйду, потому что не могу вот так. Я поступлю хуже. Я останусь и буду уезжать частями».
Дальше ещё шло. Про Максима, что боится – сын заметит. Про усталость от самого себя. Нина дочитала. Закрыла. Положила ежедневник в нижний ящик своей тумбочки, туда, где чеки и справки.
Спустилась на кухню. Дорезала огурец. Вера в дверях спросила, когда обед.
– Через полчаса.
– Полчаса. Я есть хочу.
– Через полчаса, я сказала.
Вера ушла. Нина стояла над огурцом и не резала. Потом всё-таки дорезала.
Виктор вернулся, поставил канистру в прихожей, снял кепку, сказал, что у матери всё нормально, только холодильник опять подтекает. Сел за стол. Нина поставила перед ним тарелку. Ни о чём не спросила.
– Вер, ты чемодан собрала?
– Я не хочу ехать, пап.
– А кто хочет? – Виктор тихо улыбнулся. – Никто особо не хочет. Надо.
– Почему всегда мама?
– Потому что у мамы отпуск в это время. У меня август – график. И баба Зина одна не может. Вер, ну сто раз говорено.
– Сто раз.
Нина налила мужу компот.
– В сентябре у тебя с Кисловодском как?
– А. – Виктор глаза поднял, тут же опустил. – Я хотел. У нас с Герасимовым дальний рейс, семнадцатого. Не получится, наверно. Давай на следующий год перепишемся, ладно?
– На следующий год.
– Нин, я не виноват, что график.
– Я же не говорю, что ты виноват.
Она встала, пошла плиту вытирать. Вера ушла к себе. Виктор остался доедать. Тихо. Как обычно.
***
На семьдесят пять свекрови ездили вдвоём, двенадцатого июля, в субботу. Максима с собой взяли – он сам попросился, говорит, давно не был. Вера у Нининой сестры осталась, температура накануне, не рискнули тащить.
Лытвино – село на тридцать дворов за Богородицком. Зинаида Петровна жила в крайнем, у самой дороги. Семьдесят пять, диабет, сердце пошаливало, а голова ясная. Нина свекровь любила – по-настоящему, не вежливо. У самой Нины мать давно умерла, и Зинаида Петровна как бы заняла её место, только без лезть.
Стол накрыли во дворе, под навесом. Были Галина, сестра Виктора, с мужем Андреем и сыном. Тётя Люба пришла с шарлоткой. Племянник из Узловой приехал. Зинаида Петровна сидела во главе в новой кофте и щурилась от удовольствия.
– Ну, мам, теперь тебе, – Виктор поставил перед ней коробку с тонометром.
Она всплеснула руками – радостно, но было видно, что хотела-то не этого.
– Спасибо, Витенька. Ты мне главное – сам приезжай чаще.
– Я и так езжу.
– Ты ездишь. Я про Ниночку. – Свекровь посмотрела на Нину. – Ты, Ниночка, смотри, чтобы он ко мне один не больно повадился. Я ведь привыкну.
– Зинаида Петровна, да вы с ним поменяйтесь хоть.
– Я бы поменялась. Мне Ниночка приятнее.
Все засмеялись. Виктор тоже. Нина краем увидела, как у него чуть губы подобрались.
Потом, уже после торта, под чай, Галина сбоку:
– Нин, ну вы хоть наконец вдвоём куда-нибудь выберетесь?
– Пока нет. У Вити с августом.
– Витька-то? – Галина хмыкнула. – Он у нас по весне был, с Андреем, сказал, одному в отпуск и проще, и лучше. Выдохнуть надо. Я ему: скромник ты наш. – И Галина рукой махнула, как будто брата пожалела.
Нина кивнула. Вилку переложила. Галина уже на племянника переключилась, спрашивала, когда он поступает. Кто-то за столом запел «за здоровье», коротко. Зинаида Петровна прослезилась. Тётя Люба подала ей салфетку.
Нина сидела и слушала. Никто ей не мешал.
***
Обратно ехали уже в сумерках. Максим дремал сзади. Нина смотрела куда-то в бардачок. Виктор за рулём, как всегда, вёл спокойно, лишнего не говорил.
– Слушай, – сказал наконец на развилке. – Я Верке билет в Анапу взял. На третье. Утренний, прямой, через Ростов.
– Уже взял?
– Да. Ты же тянула. Я и подал на профсоюзную доплату. На твой успеем, если завтра оформим.
– Ты без меня взял.
– Нин, ну какая разница. Это Вера. Ей ехать.
– Никакой, – сказала Нина. – Никакой разницы.
Он на неё коротко, боком, посмотрел. Она – вперёд.
Дома Максим в душ пошёл, Вера уже спала. Виктор сел за компьютер, что-то защёлкал по работе. Нина стояла в дверях кухни. В руках ничего. Просто стояла.
– Нин, – он не поднял глаз. – Я тебе ещё про Кисловодск. В сентябре опять не выйдет, я писал. Рейс дальний, в Саратов.
– Ты говорил.
– Я на всякий.
Она развернулась. Обратно на кухню. Села. Включила чайник – не чай хотелось, просто руки занять. Чайник закипел, выключился. Наливать не стала.
Достала телефон. Открыла заметки. Напечатала: «единственный способ не свихнуться рядом с ней». Стёрла. Снова напечатала. Оставила.
Открыла браузер. «Осташков посуточно частники». Долго листала. Остановилась на комнате у женщины Людмилы Петровны, три тысячи в сутки, веранда, рыбалка рядом, отзывы нормальные. Написала. Людмила ответила минут через пятнадцать: «Можно, только с десятого августа, до этого занято».
Нина посчитала. Десятое – ровно когда Вера поедет. Написала: «Возьму с десятого по двадцатое». И сразу, не откладывая, перекинула предоплату. Шесть тысяч.
В первом часу легла. Виктор уже спал, ровно дышал, к стене повернувшись. Нина лежала и слушала, как он дышит. Она двадцать лет это дыхание знала. А вот поняла только сегодня, что он уходит. Не собирается, а уходит. И она ему в этом сама как-то двенадцать лет помогала, хотя вот не могла сразу сказать, где и как.
***
Утром встала раньше него. Сварила Вере манку, себе кофе, мужу яичницу с сыром, как он любит. Поставила три тарелки.
Виктор пришёл, сел, сказал «доброе утро», взял вилку. Вера ещё спала. Максим тоже.
– Вить. Я про Анапу.
– А что, насчёт доплаты? Давай сегодня.
– Нет. Я не еду.
Он замер. Посмотрел.
– В смысле?
– В прямом. Путёвка Верина. Пусть едет. Без меня.
– Нина. Четырнадцать лет. Одна. В санатории.
– С тобой. Ты поедешь.
Он медленно положил вилку.
– У меня график.
– Не становись в смену. Напиши Герасимову. Поменяется. Он тебе сто раз должен. Билет Вере уже взял – вот и поезжай.
– А ты?
– А я в августе беру отпуск. Одна. Десять дней, с десятого по двадцатое. Осташков. Оплачено.
Он посмотрел. Долго. Не отвела.
– Нин, это из-за чего?
– Это не «из-за чего». Это просто так.
– Ты на меня дуешься.
– Нет, Вить. Не дуюсь. Я двенадцать лет с детьми ездила. Теперь ты езди. А я возьму свой отпуск. Такой, чтобы не свихнуться рядом с тобой.
Вилку он на тарелку положил. Не аккуратно – мимо. Поправил. Поднял на неё глаза, уже другие.
Он не спросил «что ты сказала». Понял.
– Нина.
– Ешь. Яичница остынет.
Она налила себе кофе, села напротив. Виктор ел медленно. Потом тихо:
– А мама?
– Мама как всегда. Я к ней до августа буду ездить и после. А на десять дней – Галя же есть. Позвони Гале. Она тебе сестра или кто.
– Галя не будет.
– Тогда сам езди.
Он дожевал. Встал. Понёс тарелку в раковину. Помыл. Впервые за Нина не помнила сколько. Поставил. Постоял у раковины спиной к ней.
– Ладно. Я сегодня Герасимову напишу.
Вера проснулась в девять. Нина ничего объяснять не стала. Сказала коротко:
– Вер, в этот раз с папой едешь.
– Правда?
– Правда.
– А ты?
– А я поеду в другое место. Мне надо.
Вера моргнула. На отца посмотрела. Потом молча кивнула и пошла в ванную. Спрашивать ничего больше не стала. Не поняла, может. А может, наоборот.
***
Третьего августа Нина их до вокзала проводила. Виктор нёс Верин чемодан, свою сумку на плечо повесил. Вера тихая была, растерянная чуть, но не обиженная. Нина её обняла крепче, чем обычно.
– Вер, звони вечером.
– Позвоню.
Виктор рядом стоял. Подождал, пока Вера к вагону отойдёт. Потом сказал:
– Нин. Я прощения не прошу, ты всё равно не поверишь. Но позвоню.
– Звони.
Кивнул. Ушёл.
Нина пошла домой. Ещё неделя до её собственного поезда. Ходила на фабрику, вечерами собирала сумку – одну, не чемодан. Два платья, толстовка, кроссовки, книжка, которую купила в марте и не открывала. Зарядка. Таблетки от давления. Куртка от комаров – ей Людмила Петровна написала, что без неё никак.
Десятого, в понедельник, села в два часа дня на поезд до Твери. Из Твери автобусом до Осташкова. Людмила Петровна встретила у автовокзала – невысокая, коротко стриженная, в спортивной куртке, лет шестидесяти с виду. Привезла на старенькой «Ниве».
– Первый раз у нас?
– У вас – да. В детстве с родителями была, другая сторона.
– А. Тогда поймёте.
Комната маленькая, с ковром на стене, с тяжёлым одеялом на кровати. Веранда крашеная коричневым. Чайник. Настольная лампа. Нина разложила вещи, вышла на веранду. Села. Ничего не делала. Смотрела, как Людмила Петровна у себя во дворе бельё развешивает.
Вечером позвонила Вере. Вера сказала, что доехали, что папа с таксистом поругался, что в столовой компот без сахара. Трубку Виктору не передала. Он сам не подошёл. Нина настаивать не стала.
Первые три дня ничего не делала. Вставала поздно, ходила в магазин на углу, у женщины с соседней улицы брала молоко и творог. Читала книжку. До середины дочитала, понравилось.
На четвёртый день позвонила Зинаида Петровна.
– Ниночка.
– Зинаида Петровна. Здравствуйте.
– Ты где?
– В Осташкове. Я вам говорила.
– Говорила. Я не про это. Я про… Витька мне тут звонил. Сказал, у вас там чего-то. Я ему сказала, пусть тебя не трогает. И вообще. Ты, Ниночка, поживи там. Слышишь?
– Слышу.
– Я Витьке сказала: Витька, ты дурак, но ты не совсем. Ты подумай.
– Я вас поняла.
– Ну и ладно.
Помолчала.
– Ниночка, ты таблетки мои не забудь. Мне вот он дешёвый привёз. А у меня голова от дешёвого крутится. Если до двадцатого не успеешь, я потерплю. К двадцать пятому если – привези оригинальный.
– Привезу.
– Ну всё.
И трубку положила. Нина ещё минуту с телефоном в руке сидела. Потом встала, пошла на озеро.
***
Двадцатого всё прошло спокойно. Собрала сумку, с Людмилой Петровной попрощалась, та ей в руку банку варенья сунула.
– Из чего?
– Смородина чёрная. У меня много.
Нина приехала в Тулу поздно вечером. Дома тихо. Максим за компьютером сидел, глаза поднял, сказал:
– Мам, ты загорела.
– Правда?
– Ну так. Лицо красное.
Виктор с Верой возвращались завтра.
Нина поставила сумку, прошла на кухню. На холодильнике бумажка висит, скотчем приклеенная, Витиным почерком: список таблеток, что Зинаиде Петровне надо. Нина сняла её. Села, достала ручку и тетрадку, переписала. Напротив дешёвого аналога дописала другое название – то, какое свекровь просила. Оригинал. Дороже, ну и ладно, вытянут.
Сложила бумажку, убрала в сумку. Рядом положила банку смородины для Зинаиды Петровны.
В четыре завтра она в Лытвино собиралась. Сама. Он пусть уже сам как-нибудь.
В спальне на тумбочке лежал тёмно-синий ежедневник две тысячи двадцать второго. Нина прошла мимо. Не взяла, не открыла.
Свет в коридоре оставила. Максим ещё не спал.
