Нина дорезала третье варёное яйцо, когда в дверь позвонили.
Яйцо было третье, а стульев вокруг стола — девять. Она так и думала с утра: девятый день, девять стульев, девять тарелок из тётиного сервиза с отбитой ручкой у сахарницы. Всё по счёту, как уколы по смене. Считаешь — не забудешь.
В коридоре уже пахло кутьёй из кулинарии на Есенина. Варить самой сил не было. Нина вчера до часа ночи разбирала тётины таблетки — просроченные в мусор, целые обратно в коробку, отдельно памперсы, отдельно пелёнки, — и под утро сдалась, легла не раздеваясь, поверх покрывала, у себя дома.
Сейчас она стояла в тётиной кухне, в чёрной кофте, держала нож над тарелкой. Тонкие руки тёти Вали резали яйца ровнее. У Нины выходило криво. Ну и пусть криво.
Позвонили ещё раз, длинно, как умеет только один человек — который знает, что дверь откроют, и потому не снимает палец с кнопки.
— Галина, — сказала Нина вслух, никому. Это было утверждение.
Она вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки, и пошла открывать.
На пороге стояли трое: Галина, в длинном чёрном пальто без одной пуговицы сбоку, с пакетом из «Пятёрочки» в руке; Костя, старший сын Галины, в тёмной куртке с капюшоном, постаревший с прошлого раза; и девушка, которую Нина видела впервые. Девушка была в чёрном коротком платье, но с белыми кружевными рюшами на груди, и в белых колготках. Как будто собиралась в ресторан, а по дороге передумала, но только наполовину.
— Нин, ну что ты в двери держишь, — сказала Галина и шагнула мимо неё в коридор. — Холодно же.
В коридоре было не холодно. Но Нина отступила.
— Познакомься, это Яна, — сказала Галина, уже снимая пальто. — Костина невеста. В июне свадьба.
— Здравствуйте, — сказала Яна. — Я вам очень сочувствую.
У неё был приятный голос, как у девушки, которая работает с клиентами. Нина кивнула. Не поблагодарила.
— Проходите в комнату, — сказала она. — Там уже Клавдия Михайловна.
Галина пошла в комнату, не снимая сапог сразу, — сначала заглянула в кухню, потом в спальню, где у тёти стояла кровать с железной сеткой, и только потом вернулась к вешалке. Нина стояла в прихожей и смотрела, как Галина проверяет, всё ли на месте. Как будто тётя ей что-то должна была оставить, а теперь надо пересчитать.
— Всё как при Валечке, — сказала Галина и наконец сняла сапоги.
Нина не ответила.
На кухне у неё на плите стоял чайник, в духовке доходили пирожки, которые она всё-таки купила в той же кулинарии, потому что духовку тёти побоялась включать, она щёлкала. Нина уменьшила огонь, хотя газ был и так на минимуме, и поняла, что тянет минуту. Не хочет идти в комнату. Ну ещё секунду постоит.
В комнате Клавдия Михайловна, соседка с двенадцатой квартиры, сидела под «Мишками в лесу» на коврике и смотрела на фотографию тёти. Фотография была свежая, с паспорта, тётя там щурилась. Обводили чёрной лентой в фотоателье вчера. На ленту Нина потратила двести семьдесят рублей, она запомнила, потому что сдачи не было и ей вернули жвачкой.
Подтянулись остальные. Две старые подруги тёти с завода «Красное знамя» — обе в платках, обе молчали. Аркаша, младший сын Галины, — тихий, худой, с бледной шеей, как у человека, который мало бывает на улице. И муж Нины, Игорь, — пришёл позже всех, с работы, переодеться не успел, в синей рубашке, которую Нина ему выгладила ещё в пятницу.
— Давайте за стол, — сказала Нина.
Сели. Галина — в торце, там, где раньше сидела тётя. Нина заметила это, но не переставила. Потом пожалела.
Разлили кисель из графина. Нина налила первой Клавдия Михайловне, потом подругам тёти, потом Игорю, потом Галине. Галина сказала:
— Ты себе-то оставь, Нинок. А то всё другим.
Яна смотрела на кутью и не брала ложку. Костя взял, зачерпнул, положил себе. Тихо.
Первой заговорила Клавдия Михайловна.
— Валя хорошая была, — сказала она. — Терпеливая. Я к ней в последние годы раз в неделю. Нина-то через день ходила, я из своей двенадцатой вижу, когда кто заходит. Я Нине говорю — ты так себя уморишь. А она смеётся.
Нина не смеялась. Она в те вечера, когда Клавдия Михайловна говорила ей, что она себя уморит, молча соглашалась и шла ставить тёте укол.
— Ну что вы, — сказала Галина. — Мы все Валю любили. Валечка у нас была одна такая.
Она сказала «у нас». Нина это услышала, но не удивилась. Она уже и не удивлялась.
— Помянем, — сказал Игорь.
Выпили компота. Водку не открывали, тётя не любила, когда на её день рождения пили, и Нина подумала, что на поминках тоже не надо.
Начали есть. Яна ковыряла в тарелке, как девочка у чужих бабушек. Костя ел быстро, как будто догонял. Галина ела спокойно и говорила.
Она говорила про тётю так, как Нина не помнила. Как про «нашу Валю», как про свою. Про то, как Валя в девяносто третьем, когда было тяжело, подкармливала маленького Костика сгущёнкой. Про то, как Валя на юбилее обещала помочь. Про то, как у Вали всегда был особый взгляд на Костика — «всегда про него спрашивала».
Костя кивал. Нина смотрела, как он кивает, и думала: а ты-то когда у неё был в последний раз. Давно ведь. Очень давно.
Галина вдруг прервала себя и посмотрела на Нину.
— Нин, ну ты же не потащишь две квартиры, — сказала она. — У тебя своя есть. Валя всегда говорила — двушку Костику, как женится. Он вот женится. В июне.
Это было не вопрос. Это было напоминание, как напоминают про забытое у кого-то полотенце.
Нина сначала даже не поняла, что ей сказали. То есть слова услышала, а смысла ещё секунду не было.
— Что? — спросила она.
— Ну как что, — сказала Галина. — Двушку. На Костика переоформишь. Валя же так хотела. Не я придумала.
Клавдия Михайловна положила ложку. Подруги с завода смотрели в свои тарелки. Игорь выпрямился, но молчал, — Нина коленом под столом попросила его помолчать.
— Мама, — тихо сказал Аркаша. — Может, не сейчас.
— А когда, — спокойно ответила Галина. — Вот родня в сборе. Нечего по углам шептаться. Взрослые люди, решим по-человечески.
Нина села прямее.
— Квартира тёти по завещанию на меня, — сказала она. — Три года назад у нотариуса.
— Ну, Нинок, — сказала Галина и чуть улыбнулась. — Бумажка — это одно. А что Валя при мне говорила — это другое. В семье так не делают.
— Я её племянница, — сказала Нина. — Родная. По маминой линии.
— А Костик — по отцовской, — сказала Галина. — Валя его с детства любила. Он у неё лето проводил. Ты забыла?
Нина не забыла. Костя проводил у тёти одно лето, в девять лет. Один раз. В двухтысячном. Потом муж Галины, брат тёти Вали, завёл вторую семью в Коломне и навсегда исчез из их жизни, а тётя с тех пор племянников почти не видела. Но сказать это прямо сейчас — это при Косте. Нина не сказала.
Костя посмотрел на Нину и сказал, тихо, глядя в кутью:
— Тётя Валя мне правда говорила. Ну, как бы, по-дружески. Что, типа, если женюсь, поможет.
— Когда, — спросила Нина.
— Ну… — Костя задумался. — Давно. Лет восемь, наверное.
— Восемь лет назад, — сказала Нина, — тёте было шестьдесят восемь, она ещё сама ходила. Это до её инсульта. Ты к ней восемь лет не приезжал.
Костя опустил голову.
— Нин, — сказала Галина, и теперь у неё голос был другой, размягчённый. — Ну не обижайся. Мы же все Валю любили. Ты у нас одна такая, ты всё тянешь, ты ж интеллигентный человек. Ну подумай — у Костика ничего. У тебя трёшка с Игорем, своя. Зачем тебе ещё одна? Ты же не будешь сдавать.
Нина молчала. Смотрела в свою тарелку, где лежала половинка варёного яйца, и считала про себя: пятьсот сорок рублей — соцработник в месяц, доплата из её кармана; три тысячи двести — половина коммуналки; памперсы, пелёнки, кремы, подстилки — это она уже не считала, это шло из её зарплаты просто фоном. Вот «фоном» — это слово и бесило.
— Я ходила пять лет, — сказала она наконец.
— Ходила, — согласилась Галина. — И молодец. Мы все тебе благодарны. Но квартира — это уже другое. Это семейное.
— Это по завещанию моё, — сказала Нина.
— Нин, ну что ты как чужая, — сказала Галина и подлила себе компота из графина, сама, как у себя дома. — Мы же не лезем в деньги. Мы про принцип.
Про принцип. Нина чуть не засмеялась, в голос. Не засмеялась.
Клавдия Михайловна вдруг подняла голову.
— А я ж вам говорила, — сказала она. — Нина через день ходила. Я в своей двенадцатой живу, я всё слышу. Одна Нина и ходила.
Сказала — и замолчала. Больше за весь вечер она не произнесла ни слова.
Галина на неё даже не посмотрела.
— Нин, — сказала Галина и повернулась к Косте. — Вот смотри. Им с Яной сейчас где жить? В съёмной, в Дашково. Хозяин поднимает, знаешь, сколько берёт? Тридцать пять. А здесь, в двушке, — своё. Родное. Валя бы рада была.
— Я не сдаю квартиру, — сказала Нина.
— Ну вот и хорошо, — сказала Галина. — Пусть Костик с Яной поживут. А потом, как родители станут, мы с тобой в одной родне будем. Внуков будем вместе нянчить.
Яна на слове «внуков» едва заметно поджала губы. Костя не поднимал глаз.
— Мы ещё и ремонт сделаем, — сказал вдруг Костя. — Обои там старые совсем. Плитку в ванной.
Нина посмотрела на него.
— В какой ванной, — сказала она.
— Ну, в этой. — Костя обвёл рукой квартиру. — Тут вон… жёлтое всё.
— Жёлтое, — повторила Нина.
Плитку в ванной тётя укладывала со своим мужем в восемьдесят девятом. Жёлтая была не жёлтая, а бежевая, просто пожелтела от времени и от воды. Две плитки Нина два года назад сама переложила, потому что под душем начала трескаться затирка. У Нины ещё остались две лишние плитки, лежат у неё в кладовке, обёрнутые в газету.
Но сказать это при всех — значило начать считать. А Нина считать не хотела. То есть хотела, конечно. Очень хотела. Но не сейчас.
— Мам, — сказал Аркаша снова, очень тихо. — Ну правда, не сейчас.
— Аркаш, а ты вообще молчи, — сказала Галина, и в первый раз за вечер голос у неё дёрнулся. — Ты тут при чём. Ты тоже хочешь двушку?
Аркаша замолчал. Посмотрел в свой стакан. Стакан был наполовину пустой.
Галина вернулась к Нине.
— Ну и плюс, Нин, — сказала она спокойно, уже переложив голос обратно. — Ты ж сама понимаешь. Ключ у нас у всех был от Валечки. У меня, у Аркашки. Мы ж родные. Ты сейчас сменишь замки — и что?
— У тебя был ключ? — спросила Нина.
— Ну, когда-то был, — сказала Галина. — Валя сама давала. Я у неё в больницу как-то заходила.
Нина знала, что это неправда. Ключей от тётиной квартиры было три: у тёти, у Нины и у соцработника Татьяны, которая по договору приходила раз в неделю на уборку. Татьянин ключ после смерти тёти Нина вернула в Центр. Галина ни разу у тёти в больнице не была. Тётя два раза лежала в Семашко, оба раза там дежурила Нина, по очереди с Игорем.
Но сказать «ты врёшь» Нина не могла. Не в девятый день.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим.
— Ну вот видишь, — сказала Галина и заметно выдохнула. Как будто Нина уже согласилась.
Игорь тяжело вздохнул. Клавдия Михайловна смотрела в стол. Яна вдруг встала.
— Можно я в туалет, — сказала она. — Извините.
Ушла не в туалет. Нина это слышала по шагам — шаги пошли не влево, а вправо, в большую комнату. Потом там стало тихо.
На кухне засвистел чайник. Нина пошла снимать. Постояла секунду. Чайник в тётиной кухне был старый, с отбитым носиком. Тётя никогда его не меняла, хотя Нина приносила ей два раза новый. Тётя говорила: «Зачем, этот ещё варит».
Нина налила кипяток в заварочный. Поставила на поднос. Пошла обратно в комнату, и через открытую дверь большой комнаты увидела Яну.
Яна стояла у серванта. Дверца была открыта. В руке у Яны была брошь — та, с янтарём, которую тётя надевала один раз в год, на девятое мая. Янтарь был мутный, почти медовый. Оправа почерневшая.
Яна посмотрелась в стекло серванта, примерила брошь к груди — прямо на белые рюши. Повернулась.
— Нин, а эта брошь вообще чья теперь? — спросила она в пространство. — Красивая.
Нина поставила поднос на край стола.
— Положи, — сказала она. Тихо.
Яна положила. Не сразу. Сначала ещё раз повернулась к стеклу.
Галина из-за стола громко сказала:
— Ну всё, давайте чай пить. Нин, неси.
Нина чай не понесла.
Она подошла к стулу, на котором висела её рабочая сумка — потёртая чёрная, с аптечным уголком, облезшим ещё позапрошлой зимой. Достала оттуда серую картонную папку на завязках. В папке у неё всегда лежало одно и то же: журнал посещений соцработника, копия договора с Центром социального обслуживания, копии выписок из больницы Семашко за последние два года с подписями Нины как сопровождающего лица, копия завещания (не оригинал, оригинал у нотариуса), справка об инвалидности тёти.
Папку эту Нина сначала заводила не для защиты. Так, порядка ради. В поликлинике её приучили: берёшь чужого человека под свою ответственность — бери бумаги. Выписки, направления, полисы. Она носила эту папку за тётей пять лет, как носила документы у себя на работе. На каждый визит к терапевту, к неврологу, на каждую комиссию. Сейчас папка вдруг оказалась единственным, что у неё есть. Смешно даже. И не смешно.
В папке были подписи тёти — мелкие, последние два года совсем неуверенные, но свои.
Нина развязала завязки.
Положила папку на стол, открытой страницей вверх. Страница была — журнал соцработника за февраль двадцать четвёртого. Там в клетках за каждый день стояли галочки: «уборка», «приготовление пищи», «помощь при приёме пищи», «гигиенические процедуры». В конце месяца — две подписи: соцработника Татьяны и самой тёти, кривая, но её.
Галина посмотрела на папку.
— Нин, это что? — спросила она.
Нина не ответила.
Она перелистнула. Следующая страница — март двадцать четвёртого. Следующая — апрель. Следующая — справка из больницы Семашко, где рядом с подписью врача — её, Нинина, подпись, мелким почерком: «Лебедева Н. С., сопровождающее лицо».
Ещё одна. Направление на МСЭ, двадцать третий год. Подпись — её.
Ещё. Копия договора с Центром социального обслуживания, двадцать первый. Получатель — тётя, представитель — Нина.
Нина не говорила ничего. Ничего.
Она закрыла папку. Оставила её открытой на последней странице — там лежала копия завещания, на листе формата А4, с печатью нотариуса и датой.
Потом пошла к вешалке.
Галина встала.
— Нина, — сказала она, и голос у неё был уже другой, но всё ещё уверенный. — Ну что ты, как в кино. Сядь. Поговорим.
Нина надела пальто. Чёрное, длинное, в котором пришла сегодня и которое до этого надевала лишь на похороны мамы восемь лет назад, бережно храня дома в чехле для таких вот дней.
Игорь встал тоже. Молча. Пошёл к вешалке.
— Нин, — сказал Костя. — Ты чего?
Нина повернулась и посмотрела на него в первый раз за весь вечер по-настоящему.
— Ты у неё был в ноябре двадцать первого, когда она первый раз упала? — спросила она. — Нет. Ты у неё был в январе двадцать третьего, после второго инсульта? Нет. Ты у неё был в декабре прошлого года, когда я к ней ночами ходила, потому что она задыхалась? Нет.
Костя молчал.
— Тогда молчи и сейчас, — сказала Нина.
Она вытащила из кармана пальто связку ключей. На брелоке — маленькая деревянная прищепка, сувенир из Коломны, который Нина купила за сто рублей, когда они с Игорем один раз в жизни поехали на выходные. Два ключа. Один — от её квартиры. Другой — от этой.
Нина отделила тётин ключ, не снимая с брелока пока, и пошла к двери.
— Нин, а кто будет убирать? — спросила Галина в спину.
Нина не обернулась.
Открыла дверь, вышла на площадку, Игорь — за ней. Дверь просто захлопнула за собой. Старый английский замок глухо щёлкнул — изнутри его можно было открыть поворотным флажком, так что соседки выйдут без проблем, но снаружи теперь было не зайти. Затем Нина сняла ключ с брелока и опустила его в карман пальто, глубоко, до самого шва.
На площадке было холодно. Краска на стене возле лифта облупилась — серая под бежевой. У соседей пахло жареным луком.
Лифт приехал. Нина махнула рукой:
— Пешком.
Игорь кивнул.
Они пошли вниз по лестнице. На площадке между четвёртым и пятым валялся фантик от леденца, Нина механически обошла. Из чьей-то квартиры слышался телевизор — «Мужское/женское», громко. На третьем Нина остановилась, прислонилась плечом к перилам. Не плакала. Просто постояла секунд десять, пока не ослаб упор в груди. Подумала не про Галину и не про Яну, а вообще ни о чём. То есть про то, что лестница в этом подъезде всегда была тёмная, лампочки бились в двух рожках из трёх. Вот такое подумала.
— Пойдём, — сказал Игорь.
Пошли.
На улице была весна — мокрый асфальт, песок, который ещё не убрали после зимы, у подъезда сидела собачница с таксой. Нина кивнула ей, хотя не знала. Собачница кивнула в ответ, как будто знала.
В машине Игорь не стал заводить сразу. Сидел, держал руки на руле.
— Ты не хочешь говорить? — спросил он.
— Не хочу, — сказала Нина.
— Ладно.
Он завёл. Поехали. Весь путь — двадцать минут, через два светофора и одну развязку у Торгового городка — Нина смотрела перед собой и считала: пять лет. Пять лет — это примерно тысяча восемьсот дней. Примерно три с половиной тысячи её заездов к тёте. Она никогда раньше не считала. Тётя — это не счёт. А вот теперь посчиталось само.
А Галина сейчас, наверное, сидит за её столом и доедает её пирожки из кулинарии.
Дома Игорь снял с неё пальто, сам повесил на вешалку. Нина прошла на кухню, села на свой стул, у стены, — тот, что всегда её. Игорь поставил чайник. Налил ей кипятку в большую кружку, бросил туда ломтик лимона из холодильника — жёлтый, уже чуть сморщенный с краёв.
— Попей, — сказал он.
Нина взяла кружку. Руки были тяжёлые, как не свои. Она подержала кружку двумя руками, и вдруг стало понятно, что руки опять её. Не тётины, не Галинины, не ничьи. Её.
Она отпила глоток. Горячо. Лимон резанул зуб.
Некоторое время молчали. На холодильнике лежал телефон Нины, экраном вниз, чтобы не видно было уведомлений. Нина знала, что там, в мессенджере, уже пишет Галина. Сначала «ты чего», потом «мы все обиделись», потом «давай спокойно». К утру там будет шесть сообщений подряд, и к обеду попробует позвонить Костя.
Нина телефон перевернула. Посмотрела на чёрный экран. Положила обратно экраном вниз.
— Завтра позвоню нотариусу, — сказала она. — Уточнить, как по наследственному делу без этих.
— Позвонишь, — сказал Игорь.
Он сел напротив. Не спрашивал больше ничего.
Нина ещё раз отпила. Лимон был кислый. Кипяток уже не обжигал. Она поставила кружку на стол и посмотрела на свои руки — короткие ногти, рабочие пальцы, на безымянном белая полоска кожи от старого, широкого кольца, которое тётя ей подарила лет десять назад, на сорокалетие, и которое Нина носила, пока тётя была жива.
Кольцо лежало в кармане кофты. Нина достала его, положила на стол рядом с кружкой.
И закрыла кухонную дверь, потому что из коридора тянуло сквозняком.
