Зина стояла на коленях перед чемоданом и воевала с молнией. Чемодан был старый, зелёный, с верёвочной ручкой — покупали ещё при Брежневе, ездил раз в пять лет, поэтому был почти как новый. Молния шла до половины и упиралась в угол халата.
— Люб, ну халат-то зачем.
— Свой ближе к телу.
— Ближе. Он же кирпич.
Любовь Васильевна стояла рядом, в кофте поверх платья, в одной руке паспорт и путёвку, в другой — пакетик с лекарствами. Правая после инсульта плохо держала, всё хотелось перехватить. Не перехватывала. Зина так и так свой человек, знала.
— Таблетки все взяла?
— Все. И запасные.
— От давления. От сердца. От укачивания.
— Мятную ещё. В самолёте.
— Ты ж на поезде.
— Витя сказал, до Москвы поезд, там уже с ним на самолёт.
Зина покачала головой, навалилась плечом, дёрнула — молния пошла. Поднялась с колен, охнула.
— Ну всё, Люб. Первый раз за сколько?
— С четырнадцатого.
— То-то и оно.
Без четверти семь. На столе путёвка в бумажном конверте, Алёниной рукой: «Мама, с собой». Мятная карамель горкой, пакетик инжира — Зина зачем-то насыпала. На кухне остывал чайник. Любовь Васильевна прошла туда, выдернула вилку. Вернулась.
— Плиту проверь.
— Проверяла.
— Ещё проверь.
Проверила. Газ был закрыт. Встала у зеркала в прихожей. Седая, коротко, очки. Платье серое с бордовым узором — лучшее, что было. Надела сразу, чтобы в купе не возиться.
— Витя где?
— Пишет. Семь минут.
— Ключи не забудь. От балкона.
— Люб, я у тебя цветы сто раз поливала.
— Ну.
Села на стул у чемодана. Пальцы чуть подрагивали — Зина видела, не лезла.
— Алёнка-то что придумала. Санаторий на семь человек. Это ж деньги какие.
— Юбилей.
— Сорок пять.
— Сорок пять.
— Мамочки. Мне кажется, она вчера в первый класс.
— Мне тоже.
Помолчали. За дверью мяукнул лифт, пошёл вверх.
— Твой.
— Мой.
Зина открыла. В коридоре тяжёлые шаги.
— Мам, ну что, поехали?
— Поехали.
Витя вошёл — крупный, в куртке нараспашку, с ключами на пальце. Наклонился, поцеловал в висок. Подхватил чемодан. Зина, когда мать вышла на площадку, быстро перекрестила в спину. Витя обернулся, кивнул ей.
— Зин, спасибо.
— Да не за что, Витенька. Вы там присмотрите.
— Присмотрим.
В машине мать села вперёд. Витя вёл аккуратно, объезжая ямы на Красном Перекопе — район как район, только дорог лет десять как нет.
— Устала?
— Нет.
— Курсы-то репетируешь?
— Двоих. Девочку и мальчика. Девочка умная.
— Хорошо.
На вокзале пусто. Поезд на втором пути. Витя затащил чемодан, поставил наверх, довёл её до купе. В купе две женщины, ехали в Москву в гости, сразу заняли разговором — и хорошо. Любовь Васильевна отвечала односложно, смотрела куда-то в середину вагона.
В Москве пересели. Витя взял купе. Ехали сутки. Задремала только под Воронежом, и то урывками. Просыпалась на каждой остановке.
— Мам, всё хорошо?
— Всё.
— Водички?
— Не.
— От сердца?
— Я пила.
Витя сидел напротив, листал телефон. Иногда поднимал глаза. Иногда вставал, выходил в проход, стоял спиной. Он за неё переживал больше других, но говорить об этом не умел. Она это знала давно.
— Вить.
— А.
— Ты ел?
— Ел.
— Точно?
— Мам, ну я ж не в первом классе.
— Я вижу, что не в первом.
Улыбнулся. Сел обратно.
В Адлере встречала Алёна. В белом льняном костюме, с короткой стрижкой, загорелая — приехала на два дня раньше, уже успела. Обняла мать крепко, как обнимают, когда долго не виделись и боятся, что человек сломается.
— Ну ты и приехала. Ну ты и молодец.
— Алёнушка.
Отстранилась, посмотрела.
— Хорошо выглядишь.
— Брось.
— Правда хорошо.
— Я ж на пенсии. Лицо отдохнуло.
Алёна засмеялась. Она всегда смеялась громко, с открытым ртом. Любовь Васильевна помнила этот смех с Алёниных девяти лет, когда девочка научилась смеяться по-взрослому.
Санаторий был не у самой воды — через парк минут десять. Номера на двоих, на троих, с балкончиками. Алёна решила, что мама будет с ней. Своих детей у Алёны с Дмитрием не было, так получилось. Витя с Мариной и детьми — в другом номере, через коридор. Дмитрий жил отдельно, с Таниным мужем, который приехать не смог, поэтому Дмитрий один — так и ладно.
— Тёть Таня уже приехала. Днём прилетела. Через два номера.
— Хорошо.
— Мам, посиди. Я сейчас.
Алёна вышла. Любовь Васильевна села на кровать. Кровать жёсткая, покрывало гладкое, с сеточкой. На тумбочке графин. Налила полстакана, выпила. Пить не хотелось, но Витя в дороге сказал — пей.
Постучали. Таня стояла на пороге. Невысокая, полная, в горошек, с красным лицом — устала, ясно. За её спиной пробежали Витины дети — Саша, десять, и Кирюша, тринадцать. Поздоровались, убежали дальше по коридору.
— Люба.
— Тань.
Обняла. Долго, молча. Любовь Васильевна почувствовала — плечи под платьем как деревянные. Ну, с дороги, подумала. Таня всегда тяжело ехала.
— Похудела ты.
— Да нет.
— Похудела.
Сели на кровать. Таня смотрела на свои руки. Руки у неё были в пигментных пятнышках, с коротко подстриженными ногтями.
— Ну как ты.
— Ничего, Тань. Алёна вот устроила.
— Молодец Алёнка.
Помолчали. Таня вдруг достала из сумки платок, высморкалась громко. Сумку с колен не сняла.
— Ты пойдём ужинать. Зовут.
— Пойдём. Переоденусь.
— Да не, так хорошо. Там тепло.
Ужинали на задах — длинный стол на террасе, но не к морю, а к кухне. Алёна во главе, Дмитрий справа, Витя с Мариной, дети, Таня, сама Любовь Васильевна. Алёна говорила про номер, про массаж, про утреннюю зарядку. Витя молчал, как всегда. Марина листала меню, считала. Дети спорили, кому курицу, кому макароны.
Таня почти не ела. Ушла к себе рано.
— Устала тётя Таня, — сказала Алёна, глядя ей вслед.
— Устала. Она не любит ездить.
— А завтра юбилей.
— Завтра.
Ночью не спалось. Кровать чужая, подушка тоже. Алёна дышала ровно, неглубоко. Любовь Васильевна встала, сходила в ванную, вернулась. Легла, закрыла глаза, открыла. В коридоре кто-то прошлёпал шлёпанцами, стихло. Кондиционер гудел тихо.
Подарок она приготовила с собой — кулон. Николай подарил на тридцатилетие, серебро, маленький гранат. Носила лет десять, потом перестала, не носилось. Теперь Алёне.
Про Николая думала редко. А тут, в темноте, подумала. Он сейчас в Нижнем, у Тани — то есть нет, не у Тани, он же отдельно. Или у сестры. Где-то. Раньше дети говорили разное — то в Рыбинске, то в Нижнем. Она лет пять как перестала спрашивать. Не хотела знать. Ей и не надо было. Ушёл, не звонит, и всё.
Уснула уже под утро.
В семь сидела на балкончике — не в кресле, на пластиковом стуле у стены. Чай Алёна заварила на ресепшен, принесла в номер. Чайников в номерах не держали, такие правила. Чай был крепкий.
В восемь пришла Марина. Марина была парикмахер-самоучка, делала своим. Собрала мать сзади в хвостик, воткнула мамину серебряную заколку.
— Мама, вы прям невеста.
— Маринк, не ври.
— Не вру.
Потом пришла Таня с коробкой конфет, которую вчера забыла отдать. Сказала, отдадим за столом. Села у стены, смотрела, как Марина поправляет.
— Красивая ты, Люб.
— Ой, Тань.
— Правда. Я помню тебя в семьдесят седьмом — вот такой же.
Марина засмеялась. Любовь Васильевна — нет. Повернула голову к Тане.
— В семьдесят седьмом, Тань, мы с Колей только расписались.
— А и верно.
— Август был. Жара.
Таня тихо улыбнулась, смотрела в пол.
К полудню все собрались. Алёна в длинном зелёном, в сандалиях, с букетом от Дмитрия. Витя в рубашке, которую Марина с утра гладила. Саша в платьишке, Кирюша в штанах и футболке парадной, без дырки. Таня в том же горошке, Марина в голубом. Дмитрий стоял, фотографировал.
В ресторан спустились в два. Отдельный зал, длинный стол, белая скатерть. Официанты разнесли закуски. Вина в серединке. Любовь Васильевна не пила.
Первый тост — Алёна, коротко: «Спасибо, что приехали. За вас». Все чокнулись. Саша с Кирюшей соком. Любовь Васильевна минералкой.
Второй — Витя. Витя с тостами всегда мучился. Встал, подержал рюмку, посмотрел на сестру.
— Ну, Аленка. Ну ты у нас.
Помолчал.
— Ты у нас умница.
Сел. Все засмеялись по-доброму. Алёна махнула — без тостов, давайте. Но тосты шли сами. Марина. Потом Таня — совсем коротко: «Аленушка, дай Бог». Дмитрий сказал длинно, про то, как они познакомились, как она пекла ему хлеб — он любит хлеб, а она пекла. Смеялись.
Любовь Васильевна встала в середине ужина. Все замолчали. Посмотрела на дочь.
— Аленушка. Я тебе хочу сказать. Вот ты у меня большая. Сорок пять. Я в сорок пять, знаешь.
Засмеялась.
— В сорок пять я у тебя в девятом классе на родительском сидела. Напротив меня Марья Ивановна, и я думала — какая Марья Ивановна старая. А Марье Ивановне сорок восемь тогда было.
Алёна улыбнулась.
— Вот. Я хотела — не старая ты. Молодая. У меня тебе ещё лет двадцать молодой.
Подняла стакан с минералкой.
— Здоровья, дочка.
Села. Алёна встала, обошла стол, поцеловала мать в голову.
После основных блюд ещё сидели, часа полтора. Дети убежали во двор — там была площадка. Марина ушла с ними. Витя пару раз выходил и возвращался — во двор. Дмитрий принёс из номера гитару, перебирал тихонько. Алёна сидела рядом с матерью, держала за руку.
В половине пятого в зал зашёл человек. Невысокий, в джинсах и рубашке, волосы мокрые — с купания. Лет сорок пять. Лицо знакомое, но Любовь Васильевна не сразу.
— Ой, — сказала Таня. — Димка.
Поднялась, пошла навстречу. Обняла.
— Ты как добрался, Димочка.
— Да утром вылетел. Тёть Тань. Аленке сюрприз.
Это был Дима, сын двоюродного брата Николая, со стороны Тани. Любовь Васильевна его видела последний раз, кажется, в десятом, на Таниной годовщине свадьбы. Тогда был худой. Сейчас пополнел, виски седые.
Алёна вскочила, пошла навстречу, обняла. Они в детстве много играли у бабушки в деревне.
— Дим. Ну ты даёшь.
— Я опоздал?
— В самый раз.
Димку усадили рядом с Таней. Налил себе рюмку водки. Потом ещё. Потом ещё — закусывая солёным огурцом, краснея. С самолёта, голодный, радостный. Говорил быстро, перебивал.
— Аленка, ты офигенная. Сорок пять. Мать моя, я тебя в три года на шее таскал.
— Ты сам в три года сидел, — сказала Таня.
— Ну в пять.
— В девять.
— Тёть Тань, ну не ругай.
Наливал. Алёна подсовывала салат. Марина вернулась с детьми, дети снова куда-то. Зажгли свет — уже смеркалось. Дмитрий достал гитару, запел что-то из студенческих. Витя подпевал вполголоса.
Любовь Васильевна сидела рядом с Таней. Таня смотрела в тарелку, ковыряла вилкой. Димка вдруг повернулся к ней, держа рюмку.
— Тёть Тань. А помнишь, как Николай Петрович нам на рыбалку хотел.
Таня быстро посмотрела на него. Ровно столько, чтобы он увидел. Он не увидел.
— Ну, когда болел. Он всё говорил — подлечусь и поедем. А.
Посмотрел на Любовь Васильевну. Улыбнулся ей — как родне.
— А Николай Петрович бы сейчас порадовался. Внучку-то бы гладил.
Кивнул в сторону Саши, которая прибежала, схватила конфету, убежала.
Таня застыла. Рука с вилкой опустилась, вилка соскользнула на скатерть, легла поперёк. Алёна, которая в этот момент что-то говорила Марине, замолчала на полуслове. Витя откинулся на спинку.
Любовь Васильевна не поняла сразу. Услышала — «бы порадовался», «гладил бы». Бы. Сослагательное. Она математик, она с детьми каждый день различала «бы» и «если». Бы — это когда невозможно. Бы — это когда нет.
Повернулась к Тане.
— Тань.
Таня не посмотрела.
— Тань, он что сказал.
— Ничего, Люб. Он с самолёта.
Димка вдруг понял. Побелел под красным, как-то быстро. Встал.
— Тёть Тань. Я…
— Сядь.
Сел. Взял рюмку, не выпил, поставил обратно.
Любовь Васильевна смотрела на скатерть. Белая, в крошках хлеба возле её тарелки. Ложка. Вилка. Нож. Всё ровно.
— Алёна.
Алёна не ответила сразу.
— Алёна, что он сказал.
— Мам.
Витя встал, обошёл стол, сел рядом с матерью с другой стороны. Взял за плечи. Она не стряхнула.
— Мам, пойдём отсюда. Поговорим.
— Я никуда не пойду. Мне тут хорошо.
— Мам, пожалуйста.
— Я сказала — нет.
Сказала тихо, но так, как в школе у доски говорила родителям, когда те требовали пересмотреть оценку. Витя замолчал.
Алёна попыталась про десерт — сейчас принесут. Официанты, конечно, всё слышали, они понимающе отошли, — принесли торт. Торт большой, белый, с тонким золотым краем, надпись «45». Алёна свечек не ставила — сказала, не надо. Зажгли одну для формы. Дети прибежали. Кирюша задул.
Любовь Васильевна сидела прямо. Спину держала. Она тридцать лет держала спину в классе у доски, сегодня тоже держала.
— Можно мне чаю, — сказала она официанту.
— Сейчас.
Принесли. Пила.
Через час все потихоньку расходились. Димку Дмитрий увёл первым, сказал — пусть отоспится, завтра извинится. Дети наверх. Марина с ними. Таня сидела, сложив руки на коленях, смотрела, как Любовь Васильевна допивает.
— Тань. Выйдем.
Таня встала.
Балкон за поворотом коридора, общий, на торце этажа. С него задний двор — мусорные баки, трава, верёвки бельевые. Там никто никогда не сидел. Прошла туда медленно, Таня за ней. Лампочка одна над дверью.
Подошла к перилам, облокачиваться не стала — побоялась. Встала чуть поодаль. Таня рядом.
— Тань. Скажи мне сейчас.
Таня молчала.
— Тань.
— Коля умер, Люб.
Любовь Васильевна кивнула. Один раз.
— Когда.
— В ноябре семнадцатого. Дома. От инфаркта. Ты тогда была в Малых Солях.
— Помню.
— Сосед нашёл. Мишка с третьего. Ключи у него были.
— Были.
— Дети приехали. Похоронили.
— На Леонтьевском.
— На Леонтьевском.
Таня говорила коротко, медленно, каждое слово будто тянули. Любовь Васильевна смотрела в темноту, туда, где за баками стояли контейнеры.
— Девять лет.
— Девять.
— И ты знала.
— Знала, Люб. Я была на похоронах. Я дочь твою умоляла. Она — у мамы второй инсульт, ты её убьёшь. И Витька так же. Я…
Таня задохнулась, махнула рукой.
— Я думала сначала — ладно, подождёт, окрепнет. Потом лето прошло. Потом год. Потом два. Потом уже думала — может, ты сама догадалась и не говоришь. Ты же про него по-другому бы спрашивала. Ты не спрашивала. Мне казалось, ты знаешь.
— Не знала.
Таня закрыла лицо рукой.
— Прости меня, Люб.
Любовь Васильевна не ответила. Смотрела на баки. Один переполнен, картон торчит. Рядом кошка рыжая сидела, ждала. Чего ждала — неясно. Мимо.
— Где он лежит.
— На Леонтьевском. Участок двенадцатый. От главной аллеи направо, третий ряд от трансформаторной будки.
— Третий ряд.
— Да.
— Фотография какая.
— Молодой. Восемьдесят третий. Они у вас в альбоме лежали. Витька тогда выбирал.
Любовь Васильевна кивнула.
— Тань.
— А.
— Я сейчас к себе.
— Люб.
— К себе, Тань. Иди спать.
— Я с тобой посижу.
— Не надо. Пожалуйста.
Таня кивнула.
В номер вернулась одна. Алёны не было — ушла с братом куда-то, в баре, видимо, обсуждали. Включила лампу у кровати. Села за маленький столик у двери. На столике лежали её документы.
Достала паспорт. Развернула. Между пропиской и отметкой о браке — маленькая фотография, восемь на двенадцать, чёрно-белая. Николай в семьдесят девятом, на практике, в свитере, с лопатой. Молодой, тощий, чуб. Улыбка во весь рот.
Достала. Поднесла к лампе. Посмотрела. Пальцем провела по краю — край потёрся за столько лет.
Положила обратно. Паспорт закрыла.
Легла. Свет не выключила. Потолок белый, в углу вентиляция. Вентиляция тихо работала.
Часа в три Алёна вошла. Увидела — мать не спит. Постояла у двери.
— Мам.
— Не сплю.
— Вижу.
— Ты ложись.
— Мам.
— Алён, ложись. Утром.
Легла. Не раздеваясь, поверх одеяла, в платье. Долго не засыпала. Потом уснула — тяжело, с шумом дыхания.
Любовь Васильевна не спала до утра.
В девять пришли вдвоём. Витя и Алёна. Постучали, вошли. Алёна уже не в платье — в простой майке, волосы собраны. Витя не брился. Сели на вторую кровать, лицом к матери. Любовь Васильевна сидела в кресле у двери. Смотрела на детей.
— Мам, — сказала Алёна.
— Говори.
— Мы не хотели, чтобы ты через это прошла. Когда это случилось, ты только-только из больницы, ты…
— Алёна. Ко мне сразу.
— Прости нас.
Молчала. Витя смотрел в пол. По щеке прошла капля — одна, раз, и всё. Не вытер.
— Как он умер.
— Инфаркт. Быстро. Сидел на кухне, чай пил. Мишка утром пришёл — он лежал уже.
— В скорой сказали — быстро.
— Быстро.
— Один был.
— Один.
Закрыла глаза. Открыла.
— Почему не сказали в январе.
Она из санатория вернулась в середине декабря, к январю окрепла.
— Мама.
— Я спрашиваю.
Алёна собралась, подняла голову.
— Боялись. Врачиха твоя, Зинаида Павловна, сказала — минимум полгода нельзя.
— А через полгода.
— Лето было. Ты в огород.
— А на следующий год.
— На следующий сами уже не могли.
— Врать не могли.
— Мам…
— Не могли. Но врали.
Алёна посмотрела ей в лицо.
— Да.
Кивнула чуть.
— Я так и думала. Спасибо, что прямо сказала. Я пожить одна хочу. До конца путёвки. Номер тут можно отдельный?
Алёна встала.
— Мам, ну не надо.
— Мне так надо. Сейчас.
— Хорошо.
Вышла. Через десять минут вернулась — пустой номер нашёлся, рядом, через стенку от Тани. Вещи перенесли. Алёна хотела помочь разложить — мать покачала головой.
— Я сама, Аленушка.
— Мам.
— Иди, дочка.
Последние дни шли тихо. Завтракала одна, в угловом столике у столовой. В обед иногда приходила Таня — садилась молча, ели. Вечерами Таня стучалась, заходила, приносила — то абрикосы, то печенье магазинное. Ни одна про Николая не говорила. Ни слова, ни имени. Сидели. Один раз Таня сказала:
— Я в Ярославль приеду, Люб. Как разберёшься — приеду.
— Приезжай.
— Когда скажешь.
— Скажу.
На четвёртый день первый раз спустилась к морю. Море спокойное, волна лёгкая. Прошла по песку босиком, сандалии в руке. Зашла по щиколотку. Вода солёная. Постояла минуту, вышла. Села на полотенце из номера, посидела. Надела сандалии, ушла.
В последний день за ней пришёл Витя.
— Мам, поехали.
— Поехали.
В машине до вокзала он молчал. Она тоже. У вокзала чемодан взяла сама за ручку-колёсики, хоть он тянул. Дошёл с ней до купе. Поставил чемодан. Сел на минуту. Встал.
— Мам. Прости нас.
— Вить.
— Да.
— Ты хороший сын. Не кори себя.
Кивнул, не сдержал — вытер глаз. Вышел.
В Ярославль приехала ночью. Зина точного часа не знала, не встречала. Любовь Васильевна разделась, легла не раздеваясь. Уснула сразу.
Утром встала рано, сходила в магазин — хлеб, молоко, творог. Позавтракала. Позвонила Зине, сказала — вернулась, всё хорошо. Подробностей не стала. Зина позвала на чай — отказалась, сказала, завтра.
После завтрака надела лёгкий плащ — было тепло — и вышла. Доехала двенадцатым до центра. Пересела на седьмой. Автобус шёл долго, с остановками. Смотрела перед собой.
На «Кладбище» вышли человек шесть, все с пакетами. Пошла за ними. За воротами было тихо. Главная аллея шла прямо, потом раздваивалась. Дошла до трансформаторной будки — серая, с нарисованной молнией. Повернула направо. Отсчитала три ряда. Пошла вдоль.
Седьмая могила от края. Небольшой памятник, серый гранит. Фотография овалом. Николай в восемьдесят третьем. Имя. 1955–2017. Оградка невысокая, зелёная, в облупах.
Постояла у калитки. Калитка не заперта. Вошла. На могиле росла трава, но не сильно — кто-то убирал. У памятника маленькая банка с искусственными цветами, старыми, пыльными. Рядом кусок тряпки, аккуратно сложенной. Тряпку узнала — Витина старая рубашка, он в ней машину мыл.
Подошла к памятнику. Протянула руку. Положила ладонь на фотографию. Фотография тёплая от солнца. Постояла так.
Потом убрала руку, поправила банку, чтобы не падала. Вышла из оградки. Калитку закрыла.
Постояла ещё. Сказала вслух, тихо:
— Я пришла, Коль. Ты извини, что поздно.
Повернулась. Пошла к воротам.
В автобусе на обратном сидела у прохода. Доехала до своей. Поднялась на четвёртый. Открыла дверь. Квартира ждала.
Переоделась в домашнее. Подошла к антресоли в коридоре. Антресоль не открывала давно — года четыре. Там старые одеяла, коробки, пылесос, которым редко, и одна коробка — картонная, от холодильника — с зимними вещами Николая. Свитер, фланелевые рубашки, шарф, меховая шапка, перчатки, старый костюм. Всё, что он надевал зимой и что после «ухода» она не тронула — думала, заберёт сам. Первые годы думала. Потом уже нет. Но не трогала.
Сняла коробку. Тяжёлая, пыльная. Потащила в комнату, поставила на пол. Села рядом, на ковёр. Правая после инсульта не очень слушалась, но держала.
Открыла.
Сверху серый свитер. Крупная вязка, три пуговицы у горла. Мамин её свитер, мама вязала в восьмидесятом. Николай носил каждую зиму. Подняла, встряхнула, сложила. Положила сбоку.
Фланелевая рубашка в клетку. Рукава на локтях потёртые.
Вторая рубашка — коричневая.
Шарф — мама тоже вязала, синий с серым, длинный.
Меховая шапка. Шапку не трогала — в ней он ходил последнюю зиму, шестнадцатого. Пахла Николаем — так, как больше ничего в доме. Подержала в руках. Положила поверх свитера.
Перчатки кожаные. Сношенные.
Костюм серый, шерстяной, в котором на свадьбе в семьдесят седьмом. Пиджак, брюки. На лацкане пятнышко от вина. Сорок девять лет пятнышку.
Разложила всё по полу. Сидела, смотрела. Правой тронула шапку.
Потом встала — тяжело, опираясь на тумбу, — принесла из кухни большой чёрный пакет. Вернулась.
Положила свитер. Рубашки. Шарф. Шапку последней. Перчатки сверху. Костюм не поместился — во второй пакет.
Коробку сложила плашмя, вынесла на площадку, положила у мусоропровода.
Вернулась за пакетами. Взяла оба — тяжело, но взяла. Спустилась на первый, вышла во двор. У соседнего подъезда контейнеры. Подошла к ближнему, открыла крышку. Крышка тяжёлая, открыла левой.
Положила первый пакет. Второй. Крышку опустила аккуратно, чтобы не грохнула.
Отряхнула руки. Рук было две, обе уставшие. Пошла к своему подъезду.
Поднялась. Налила воды из-под крана, выпила. Вымыла руки с мылом. Села на стул в кухне.
Подумала — надо Зине позвонить. Потом. Завтра.
Пошла в комнату. Постель с утра не заправлена. Заправила. Плащ сняла, повесила в шкаф. Легла не под одеяло, а поверх, на покрывало.
Уснула.
