Накануне вечером я стояла в «Детском мире» и выбирала между двумя ходунками. Один — две триста, другой — четыре пятьсот. Я взяла за четыре пятьсот. Не назло. Крестнице — нормальное.
На кассе девочка спросила, подарок ли. Я сказала, что подарок. Она сунула мне ленту, какого-то детского розового цвета. Я стояла с этой лентой в руке и думала, что два года назад у меня на карте было четыреста тысяч, а сейчас нет даже сорока, потому что осенью я ставила две коронки и взяла на это небольшой кредит. А четыреста — у Лены. Уже два года.
Я вышла из торгового центра с коробкой в пакете, пакет был тяжёлый, неудобный, лямка резала руку. Возле машины я коробку поставила на асфальт, открыла багажник. Пакет я запомнила потому, что подумала: надо будет обратно пройти за скотчем, а времени уже не было, и я, конечно, не пошла.
Крестины Василисы назначили на одиннадцать, в храме у их нового ЖК. Лена храм выбирала долго — «хочу светлый, и чтобы купель нормальная, а не таз». Я слушала. Про таз потом думала, что у неё всё почему-то через таз.
До храма я доехала раньше. На парковке уже стояла Димина «Камри», не новая, но как будто только с мойки. Рядом — Оксанина «Киа». Света была у крыльца, в длинном сером пальто, с розами, и маячила издалека.
— Ты рано, — сказала Света.
— Я всегда рано.
— Лена внутри уже, с Василисой.
Я кивнула. В сумке у меня — подарок, конверт на десять тысяч и ощущение, что я что-то забыла. Забыла я расписку. Которой никогда не было.
В храме пахло воском и ещё чем-то, от чего у меня всегда немного першит. Лена стояла у купели в белой рубашке и длинной юбке, держала Василису. Ребёнок — в чепчике, с соской, и громко чмокал. Смуглая, в Диму. Лена меня увидела, кивнула — и у неё расслабилось лицо. До этой секунды она как будто не была уверена, что я приеду.
— Марин, — шепнула она. — Подержи иконку, батюшка сейчас. У меня руки.
Я взяла иконку. Маленькая, дерево, лёгкая. Образ я не стала разглядывать. Держала, как просили, двумя руками, точно боялась уронить. И пока батюшка читал, а Дима стоял рядом, и крёстная подавала полотенце, я держала эту иконку и думала, что Лена меня, наверное, правда любит. И что сегодня не день про деньги.
Так всю службу я и простояла с этой мыслью: не день.
Потом вышли на улицу. Не жарко, не холодно, пальто можно было не застёгивать. Дима катил коляску, Лена пошла вперёд, Оксана догнала меня у тротуара.
— В машину? — сказала. — Подвезу, а то поедешь одна всю дорогу как пенсионерка.
— Давай.
Сели. Оксана сделала музыку тише. Выехали.
— Ты, я слышала, ей тогда крепко помогла, — сказала Оксана в лобовое стекло.
— Помогла.
— И?
— И всё.
Хмыкнула. Больше не спрашивала. Мы ехали через центр, мимо моего бывшего двора, где я жила, когда мы с Леной учились в одной школе и всем казалось, что жизнь будет длинной, а деньги — мелочью. Ничего — ни старого подъезда, ни вывески булочной, в которой мы застревали на полчаса после школы, — уже не было. На месте булочной салон связи.
ЖК у них был не в центре, но новый, с длинным двором и детской площадкой. Во дворе — коляски, дворник. Поднялись на седьмой.
Квартиру я увидела в первый раз. Лена водила меня и Свету, как экскурсию.
— Вот тут прихожая, видите, зону под обувь я отдельно сделала. Это зал, тут Димин угол, ну вы понимаете, ему надо.
— Красиво, — сказала Света.
— А это… — Лена открыла дверь и остановилась. — Это Василисина.
Детская была маленькая. Но с обоями. Обои — в мелкий горошек, розовый и серый, и когда я подошла, я увидела, что это не печать, а тканевые. Не из строительного гипермаркета. Я знаю такие — полгода назад выбирала на кухню и проходила мимо таких же. Тысячи три метр. Может, чуть меньше.
Я ничего не сказала. Просто щёлкнуло внутри — «три тысячи метр». И я на этой мысли остановилась. Стала запрещать себе считать, сколько квадратов.
— Красиво, — повторила Света.
— Димины родители подарили, — сказала Лена. — На рождение. Обои и кроватку. Ну, и с первым взносом помогли. У нас они такие, у нас всё по-семейному.
Я посмотрела на Лену. Лена смотрела на Василису. Василиса в кроватке ловила ручкой погремушку.
На кухне было красиво — остров, два барных, стол для еды сбоку. Дима достал вино, Оксана — торт, тётя Валя, Ленина мама, уже сидела и поправляла на Василисе новую ленточку.
— Ну, девочки, — сказала тётя Валя, — налили?
— Пока нет, — сказала Лена. — Сейчас гости подтянутся, подождём.
Сели. Дима налил всем по чуть-чуть. Я пила воду, за рулём.
— А первый взнос у вас сколько вышел? — спросила Оксана, и я увидела, как у Лены на секунду встало лицо. — У нас тут по району — кто во что горазд, одна за пятьсот въехала, другая за миллион, я вот думаю, может, и нам.
— Да там по-разному, — сказала Лена. — Ну, маткапитал, понятно. Димины вложились. И сами, конечно, копили.
— Марин, а ты копишь? — повернулась ко мне Оксана.
— Я в прошлом году на зубы копила, — сказала я.
— Ой, — сказала Оксана. — Я вот тоже собираюсь.
Лена не смотрела на меня. Подлила себе вина.
— С Мариной-то у нас отдельная история, — сказала она как бы Свете. — Мы с ней и не считаем, кто кому сколько. У нас всё с первого класса общее. Раз в месяц встретимся — и как будто не расставались. Не про деньги.
Улыбнулась. Подняла бокал.
— За Василису.
Я подняла воду. Света — вино. Оксана смотрела в тарелку. Тётя Валя сказала:
— За детей.
Я выпила. У меня в голове щёлкнуло второе — «с ней и не считаем, кто кому сколько». Это я сама Лене два года назад сказала.
Апрель позапрошлого года. Лена пришла ко мне в пятницу вечером, без предупреждения, позвонила снизу: «Марин, можно?». Пришла, села на моей маленькой кухне, руки положила на колени, и я тогда заметила, что у неё волосы давно не стрижены, а это не по-Лениному — она всегда со стрижкой. Она сказала сразу, без подхода:
— Мариш, четыреста тысяч. На ЭКО. Врач сказал — шанс есть, но протокол сейчас, не через полгода. У нас с Димой двести, он добавляет, а не хватает. Я тебя ни о чём таком никогда. Мариш, я тебя прошу.
Я слушала. И считала. У меня на депозите лежало триста пятьдесят, и у меня в бархатной коробочке от мамы лежало кольцо с сапфиром, небольшое, мама его только в будни. Я год назад заходила в ломбард — проверяла, сколько за него дадут, тогда хотели сделать ванную. Я сидела на своей кухне и досчитывала до четырёхсот.
— Хорошо, — сказала я.
Лена заплакала. Не красиво — уткнулась лицом в кулаки и всхлипывала.
— Я тебе расписку завтра.
— Да брось, — сказала я. — Потом, когда встанешь на ноги. Мы же свои. Это стыдно — между нами.
Вот это моё «это стыдно» до сих пор у меня в горле сидит. Каждый раз, когда Лена при людях говорит «с ней и не считаем».
В тот же вечер я сняла триста пятьдесят с депозита. В субботу отнесла кольцо в ломбард — дали шестьдесят. Из кошелька добавила. В понедельник двумя траншами перевела Лене: сто — быстрым переводом по номеру, остальное — по банковским реквизитам. Коробочку от кольца поставила обратно. С пустым местом.
Через неделю Лена прислала мне доставкой букет роз. «Марин, ты моя лучшая». Я поставила розы в вазу и отвечать длинно не стала, написала только: «Береги себя».
Мамы у меня шестой год нет. Кольцо это мама носила на правой, на среднем, даже когда лепила котлеты. Снимала, только когда замешивала тесто, и клала рядом, на сервант. Я к этому кольцу привыкла всей своей жизнью.
С первого протокола она забеременела. Бывает, говорят, но редко. Я к ней зимой ходила с мандаринами, чай пила, слушала. Про деньги — ни слова. И я ни слова. Я была уверена: сама скажет. Она же Лена.
В декабре Лена вытащила меня в кафе, мы сидели в углу с эспрессо — она пила без кофеина, ей уже было нельзя, — и она всё рассказывала, какой у неё хороший врач и как она теперь на все праздники заранее готовит, потому что потом, весной, будет не до. Я слушала и кивала. Она в какой-то момент сказала: «Марин, я тебе по гроб. Ты понимаешь?». Я сказала: «Да понимаю, конечно». Счёт Лена брать не стала, я рассчиталась сама. И это как-то само собой вышло, без разговора.
Весной родилась Василиса. Я подарила коляску-трансформер, ту самую, что Лена сама скинула в сообщении с картинкой и подписью «вот такую бы». Мы почти не виделись, ей было не до кого, я не обижалась. Когда встретились у них на старой съёмной, я сказала: «Лен, давай я», — и потащила коробку на пятый, у них лифт был маленький. Наверху Лена прижала меня, вдохнула в плечо и сказала:
— Ой, Мариш, я помню. Как только крутанёмся — сразу.
Я улыбнулась и сказала: «Ну конечно». И правда тогда так подумала.
Летом написала ей на день рождения — что-то тёплое. Позвала на посиделки. Когда народ разошёлся, я осталась на её кухне и сказала, не глядя:
— Лен, ну ты как вообще с деньгами-то?
— В смысле? — она перестала резать яблоки.
— Ну те. Наши.
— Мариш, — Лена положила нож. — Ты что, с ребёнком на руках, со мной про деньги сейчас?
У неё на руках был ребёнок. Василисе было три месяца.
— Я ж говорю — как только.
Я сказала «понятно». Больше в тот вечер не возвращалась.
В январе я написала сама. Коротко: «Лен, я понимаю, что неудобно. Нам с тобой надо обсудить. Позвонишь?». Прочитано в семнадцать ноль три. Через два дня она прислала мне фотку Василисы в новом платье с подписью «Смотри какая у нас красавица». Я поставила сердечко и закрыла приложение. Меня тогда хватило на сердечко.
И вот я сижу у неё за столом, она говорит «мы и не считаем», у меня в голове стучит «в апреле было два», а коробочка так и стоит на полке.
— Марин, а ты работу-то не меняешь? — это тётя Валя. Тёплая. — Ты ж хотела.
— Пока нет.
— Вот и правильно. Сейчас все скачут, а ты на месте. Молодец.
Я не молодец. Я на месте, потому что боюсь пошевелиться.
Дима встал, налил ещё.
— Ну, — сказал, — давайте за бабское умение считать.
— Дим, ты что, — засмеялась Лена.
— А что, — сказал Дима. — Бабы лучше всех умеют. Мужики так не умеют.
Оксана коротко хохотнула и сразу смолкла. Света смотрела на меня. Я опустила глаза в стакан с водой.
— За бабское умение, — сказала я. — Считать.
Выпила воды. Встала.
— Я на минутку.
Лена посмотрела. Я кивнула на дверь.
На лестничной клетке было прохладно, свежей краской и чуть кошачьим кормом — у кого-то на этаже кот. Мы стояли у лифта, Лена скрестила руки.
— Что? Марин, что?
— Мне надо один раз услышать.
— Что услышать? — она сжала губы.
— Что ты мне должна. Сколько. Я не про когда. Я про сказать.
— Марин.
— Просто вслух, Лен.
— Ты серьёзно сейчас? В такой день?
— В любой день.
Лена опустила глаза. Задрожал подбородок, и я на секунду испугалась — сейчас заплачет, и я опять назад. Всегда так было.
— Марин, — сказала она тихо. — Ну ты же видишь, у нас сейчас не до этого. Маткапитал на первый взнос ушёл весь. Дима ипотеку тянет. Ребёнок. Какие деньги.
— Я не про отдать. Я про вслух.
— Мариш, ну я не понимаю, что тебе надо. Ну хочешь — на полке у меня браслет, золотой, триста, честно, забери.
Я посмотрела на неё, и у меня внутри что-то отпустилось. Не злость — та как раз уплотнилась. Отпустилось что-то вроде ожидания. Того, что она сейчас скажет. Не скажет. Браслет этот я вообще видела, он висел у неё в ванной на мыльнице, Лена его купила к третьей годовщине с Димой в «585», сама себе, на акции. Не триста он, ближе к ста двадцати.
— Не нужен мне твой браслет, Лен. Он не триста.
Постояли. Лифт пикнул. Вышла какая-то тётка с пакетами, прошла мимо, нас не увидела. Лена краем рукава вытерла глаз — у неё, кажется, и не текло, но жест сделала.
— Пойдём, — сказала. — Там ждут.
Вернулись. Я села. Дима подливал мужикам, которые подошли, — Ленину брату с женой. Оксана ела торт. Света в телефоне.
Пошли тосты. За Василису, за Лену, за Диму, за родителей. Дима поднял бокал и сказал длинно, неловко, про «новую жизнь», про «наш маленький дом», про «спасибо всем, кто с нами». Я слушала, как он говорит «наш маленький дом». Лена держала его за локоть.
Потом Лена — чтобы что-то сказать своё — улыбнулась и громче, чем надо, проговорила:
— А я вот что хочу. С Мариной у нас с первого класса. И вот такое у нас. Мы даже не считаем, кто кому сколько. У нас всё общее. Правда, Мариш?
Посмотрела на меня. За столом — все. Не знаю, что у меня на лице было. Света потом скажет: ничего. Просто я секунду была как чужая тётка, которую позвали. И чужая тётка вдруг решила, что ей пора.
— Правда, — сказала я. — Не считаем.
Встала.
Подошла к кроватке. Василиса спала. Нос кнопочкой, маленькая складочка посередине. Я наклонилась и поцеловала её в лоб. Не в щёку, не в нос. В лоб, как целуют своих, когда те маленькие.
Вышла в прихожую. Надела пальто. Лена догнала.
— Мариш, ты чего? Мы ж только начали.
— Устала, Лен.
— Ты из-за стола? Я ж шутила.
— Не из-за стола.
— А из-за чего?
— Ребёнку здоровья.
Закрыла за собой дверь.
В лифте смотрела на кнопки. В сумке у меня по-прежнему лежал конверт на десять тысяч. Я его не отдала. Везла на стол, а потом — не успела, не сообразила, не смогла. Пусть, думаю. Потом.
На парковке «Камри» Димы чуть запылилась с одной стороны, как будто кто-то прислонился. Я села в машину, включила зажигание — и не поехала. Минуту посидела. Вторую. Руки не тряслись. Вообще ничего не тряслось. По радио говорили что-то про пробки, я выключила. С соседнего места вышла женщина с коляской, обошла мою машину, зацепилась колесом, подождала кого-то. Я не выйду из машины. Достала телефон. Приложение банка.
Перевод по номеру. Лена. Сумма — один рубль.
Комментарий: «Остаток долга: 399 999».
Отправить.
Пошло. «Перевод выполнен». Я закрыла банк, зашла в мессенджеры — и заблокировала Лену. В двух местах. Нашла Диму — и Диму. В соцсетях ничего не трогала. Там пусть.
И только потом завела машину.
Домой приехала к половине пятого. Коробку с ходунком я у Лены оставила. Не брать же её обратно.
Разулась, свет в прихожей не стала включать, прошла на кухню, поставила чайник. Постояла. Щёлкнул. Налила кипяток в чашку, заварки не положила, пила горячую воду. Дочке в институт написала: «Как ты?». Она прислала смайлик — рожицу с высунутым языком. И это, если честно, было всё, что мне сегодня от людей нужно.
Через час позвонила Света.
— Марин, ты живая?
— Живая.
— Что случилось?
— Потом.
— Я видела, что ты ушла. Лена сейчас всем, что ты из-за её тоста.
— Да.
— Ну ты же знаешь её, она ляпает.
— Знаю.
— Марин.
— Свет. Потом.
Света помолчала.
— Ладно, — сказала. — Ты там хоть поешь.
Я поела. Не помню что. Кажется, вчерашний плов. Холодный, из холодильника, я не стала греть, просто сидела с вилкой и подбирала рис.
Вечером — Оксана: «Марин, а что случилось?». Не ответила. Ночью — голосовое от тёти Вали. Я послушала. Там мама Лены говорила своим тёплым тоном: «Мариночка, не считают пусть, кто сколько, у ребёнка счастья не будет». Я удалила.
Через два дня Лена написала мне с другого номера. Короткое: «Марин, ты серьёзно?». Не ответила.
На четвёртый день Света написала длинно. Что Лена плачет. Что Лена говорит, что я её не поняла. Что между нами всё наладится. Я ответила одной строкой: «Свет, я не хочу обсуждать. Я не злая. Я просто наконец тихая».
На седьмой день, в четверг, в десять сорок три вечера, пришло уведомление. Перевод от Елены М. Пятьдесят тысяч. Комментарий: «Марин. Остальное частями. Не злись. Прости».
Я сидела на кухне с чашкой горячей воды, опять без заварки. Посмотрела на уведомление. И в первый раз за эти годы ничего не щёлкнуло. Просто стало тихо.
Ответила: «Ок. График скинь».
Через десять минут пришёл график. По пятнадцать тысяч в месяц, каждого второго, до декабря следующего года. Я открыла заметки, сохранила график туда. Закрыла заметки.
Ещё через час пришло: «Мариш, я тебя люблю». Не ответила.
Утром поехала в свой банк. Очередь была небольшая, передо мной стоял старик с пачкой коммуналок. Я получила в кассе одну бумажку, пятитысячную, — попросила именно одной, девушка посмотрела странно, но не сказала ничего. Остальное оставила на карте. Бумажку сунула в карман.
Дома достала с полки ту самую бархатную коробочку. Открыла. Ямка. По форме кольца, которого уже нет. Я положила туда пятитысячную. В ямку она не села — прямая, а та круглая. Я положила её сверху, как есть. Закрыла.
Поставила на полку, туда же, где всегда и стояла.
Пошла мыть руки.
