Марина Петровна отрезала от широкого скотча полоску сантиметров в десять и примерила к бирке на ручке чемодана. Бирку Света распечатала у себя на работе, на цветном принтере: «Света. Тур Карелия 14–19.09». Короче некуда. Скотч лёг косо, Марина оторвала, отрезала ещё раз. Чемодан пах подвалом и чем-то сладковатым — лежал там с девяносто шестого, с Нового Света. Коричневый крашеный кожзам, замок со щелчком, колёсики-катушки, которые она полчаса назад протёрла тряпочкой с «Фейри». В прихожей этим «Фейри» и пахло. И ещё немного корвалолом — капала накануне, перед сном, три капли на сахар, как всегда.
В дверь позвонили. Марина держала скотч в руке и не сразу сообразила, кого это несёт в девятом часу. Света уехала ещё утром — отпросилась с работы на полдня раньше, чтобы добраться до Сортавалы без пересадки, через знакомого на машине. Соседка снизу в это время не ходила, соседке снизу не до того. Марина положила скотч на полочку у зеркала, подошла к двери и посмотрела в глазок.
На площадке стояла Вероника. Рядом — Тимоша в курточке и ботинках, с синим чемоданчиком на колёсиках. За плечом у Тимоши висел рюкзак с динозавром.
— Ма, открывай, мы на минутку, — сказала Вероника сквозь дверь.
Марина отодвинула щеколду. Вероника прошла первой, с ходу, не разуваясь, сразу в комнату, на ходу сбросив куртку на пуфик. Тимоша остался в коридоре, сел на эту же куртку поверх пуфика и стал возиться с молнией на ботинке. Чемоданчик свой поставил рядом, как взрослый.
— Здравствуй, — сказала Марина ему в макушку. — Разувайся.
— Бабуль, а у тебя мультики включаются? — спросил Тимоша, не поднимая головы.
— Включаются.
Марина посмотрела на чемоданчик. Чемоданчик был не тот, с каким Тимошу возили к ней по средам-пятницам-воскресеньям. Тот — маленький, тряпочный, с ручкой сбоку. Этот — твёрдый, пластиковый, с ручкой-телескопом. С такими на неделю ездят. Если не на две.
— С ночёвкой? — спросила Марина.
— Ма, сейчас расскажу, — крикнула Вероника из комнаты. — Чайник поставь.
Марина пошла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки, третью — Тимоше, кружку с машинкой. Вероника вошла уже без куртки, в колготках, с телефоном в руке. Прошла к окну, поправила занавеску, будто проверяла, ровно ли висит. Села.
— Ма, мы с Денисом в Анталью летим. Горящее. Вчера только решили.
— Вчера — это двенадцатого? — сказала Марина.
— Ну, десятого билеты взяли, ну не суть. Денису квартальный бонус пришёл, он говорит — или сейчас, или никогда, он с этим проектом по офису «Ростелекома» последние полгода как сам не свой. Отель пять звёзд, всё включено. Шестьдесят четыре тыщи на двоих, представляешь? Через «Пегас». Вылет сегодня в двадцать три сорок из Шереметьева, мы, в общем-то, уже в такси.
Марина достала сахарницу. Поставила на стол.
— А Тимоша?
— Ну, Тимоша поживёт у тебя две недели. В понедельник отведёшь сама в школу, я Ирине Валерьевне написала уже, она в курсе. Я тебе расписание распечатала, на две недели вперёд, где что. Продлёнка до пяти, потом ты забираешь.
Вероника достала из сумки сложенный вчетверо лист формата А4. Положила на клеёнку. Лист был распечатан мелким шрифтом, с таблицей, с цветным выделением уроков и продлёнки. Всё по клеточкам. Марина на лист не смотрела.
— У меня поезд в семь сорок, — сказала Марина. — В Карелию. Ты знаешь с июля.
Вероника подняла глаза. Секунду смотрела на мать. Потом сказала, будто только что вспомнила:
— Ой. А ты куда-то собралась?
— Ты в июле на столе торт резала. Света в сенях была. Она при тебе сказала: четырнадцатого, поезд сто двадцать два. Ты ещё сказала «Светка-то развернулась, ну молодец».
— Ну ничего, переиграем, — сказала Вероника. — Ма, ну горящее же. Свете компенсируем, я сама ей позвоню, объясню. Твой билет — это ж плацкарт? Сдашь, тыщи две вернут, не больше.
Чайник щёлкнул. Марина разлила воду по двум чашкам. В третью, в машинку, налила немного, добавила холодной из-под крана — Тимоше. Достала из шкафчика за солонкой конверт. В конверте лежал билет, распечатанный на принтере в общежитии: «Ярославль-Главный — Петрозаводск-Пасс., поезд №122, 14.09.2026, отправление 07:40, вагон 9, место 31, нижнее боковое, невозвратный в составе турпакета». В руки конверт она не взяла. Только глянула и закрыла дверцу.
— Тур невозвратный, — сказала Марина. — И Света уже выехала.
— Ну, мам, ну ты же понимаешь, — сказала Вероника. — У нас всё горит. Это важно для Дениса. Он на эту путёвку два года работал. Я тебе Тимошины футболки уже разложила, чтоб ты не искала. В шкафу в комнате — я знаю, где.
Марина поняла: Вероника приехала с пакетом. Пакет был в рюкзаке Тимоши, под динозавром. Пока Марина ставила чайник, Вероника успела пройти в комнату и разложить на полке вещи внука. На её полке. На той самой, где Марина держала свои летние блузки.
Тимоша доел яблоко, которое достал из кармана куртки сам, и пришёл на кухню. Встал у холодильника. На холодильнике висел магнит — квадратный, бумажный, заламинированный прозрачным скотчем, чуть пожелтевший с краёв. На магните — таблица, расписанная от руки синей ручкой: «Вероника — сутки. Тимоша — среда, пятница, воскресенье». Внизу мелко: «с октября 2024». Магнит висел под сменой страниц календаря, чуть правее.
— Бабуль, а я надолго? — спросил Тимоша.
— Сейчас выясним, — сказала Марина.
У Вероники в кармане кофты задрожал телефон. Вибрировал, не звонил. Вероника вытащила, не глядя на экран, нажала на громкую.
— Вероника, я у подъезда. В такси. Счётчик тикает, — сказал Денис. Голос ровный, чуть уставший.
— Сейчас, Денис, — сказала Вероника. — У нас тут ещё минутка.
— Марина Петровна, вы там? — сказал Денис. — Ну серьёзно. Всего две недели. Мы Тимошу в октябре сами заберём, на выходные в аквапарк отвезём. Я вам благодарен, правда.
— Здравствуй, Денис, — сказала Марина. Ровно. Не громче и не тише обычного.
— До связи, — сказал Денис. Вероника отключила. Убрала телефон в карман.
— Ма, — сказала Вероника, — ну не драматизируй. Я Свете позвоню, реально. Тимоше на обед можно пельмени из морозилки. Я Денису объяснила: ты на вахте сутки через трое, в эти сутки он его с Людмилой Сергеевной оставит, ну со своей мамой.
— Людмила Сергеевна в Тутаеве, — сказала Марина.
— Ну не суть. Короче, всё решаемо.
«Всё решаемо». Марина это уже слышала. В июне, когда Вероника забирала у неё пылесос «на пару дней» — и он до сих пор у них в прихожей. В августе, когда Вероника привезла Тимошу на сутки и забыла на трое. Всё всегда у них решаемо. Чьими руками — это уже не суть.
Вероника встала. Прошла в прихожую. Марина пошла за ней. В прихожей у стенки стоял Маринин чемодан — большой, коричневый, с биркой, которую Марина так и не успела проклеить скотчем до конца. Вероника подхватила синий чемоданчик Тимоши — тот стоял у пуфика — и быстрым, привычным движением поставила его сверху, на Маринин. Так, чтобы пластмассовый корпус Тимошиного лёг на крышку, а бирка «Света. Тур Карелия 14–19.09» оказалась накрыта. Как будто её и нет.
Вероника этого не заметила. Она уже надевала куртку, одновременно что-то набирая в телефоне.
Марина посмотрела на два чемодана.
С кухни пришёл Тимоша, встал рядом с матерью, взялся за её рукав.
— Ты куда, мам?
— Мы с папой на самолётик. А ты побудешь у бабушки. Как по средам. Только подольше.
— Я хочу с вами.
— Тимош, ну две недельки же.
Марина наклонилась и сняла синий чемоданчик с крышки своего. Поставила его на пол, у пуфика. Потом взяла свой чемодан за ручку, подтянула — тяжёлый, шурша колёсиками, проехал по линолеуму — и поставила вплотную к входной двери. Вплотную. Так, чтобы дверь нельзя было открыть, не отодвинув его.
Вероника как раз застёгивала молнию на куртке. Подняла глаза. Сначала улыбнулась — по инерции, не сообразив. Потом улыбка ушла.
— Ма.
Марина взяла синий чемоданчик Тимоши. Выдвинула телескопическую ручку. Открыла входную дверь — свой чемодан пришлось сначала отодвинуть, потом обратно приткнуть. Вышла на площадку. На площадке горела одна лампочка из двух, пахло жареной рыбой от Потаповых. Марина прошла три шага — к стенке у мусоропровода — и поставила синий чемоданчик там, аккуратно, у белёной стены. Сложила ручку. Вернулась.
— Ма, ты чего? — сказала Вероника.
Марина не ответила. Прошла на кухню. Из халата, из большого квадратного кармана, достала телефон. Старый, кнопочный, Texet. В телефоне три номера на быстром наборе: 1 — Вероника, 2 — Света, 3 — Денис. Марина нажала тройку. Вернулась в прихожую. Вероника стояла в расстёгнутой куртке, одной рукой ещё на рукаве.
Денис ответил со второго гудка.
— Да, Марина Петровна.
— Денис, — сказала Марина. Она говорила в телефон, а смотрела на дочь. — Это Марина Петровна. Вы в Анталью сегодня летите или завтра?
— Сегодня. В двадцать три сорок. А что?
— Я уточняю. Сегодня, двадцать три сорок. Понятно. Тимоша сейчас поедет с Вероникой. У меня поезд в семь сорок утра.
На той стороне было слышно, как в салоне такси у Дениса играет радио. Потом радио убрали.
— Марина Петровна, — сказал Денис. — Ну вы серьёзно? Какой поезд?
— Сто двадцать два, — сказала Марина. — Ярославль — Петрозаводск. Света меня встречает. Я вам всё сказала. До свидания.
Она нажала отбой. Положила телефон обратно в карман халата. Посмотрела на Веронику. Вероника уже не улыбалась, но ещё и не злилась. На лице у неё было такое выражение, как будто ей дверцей холодильника двинули по локтю — несильно, но обидно.
— Ма. Ты что делаешь.
— Ключи, — сказала Марина.
— Какие ключи.
— Мои. На твоей связке.
Вероника машинально похлопала себя по карману. Связка была в сумке. Сумка лежала на пуфике. Марина подошла к пуфику, расстегнула карман — медленно, не роясь, как у себя в шкафу. Достала связку. Связка была тяжёлая: ключи от Вероникиной двушки, ключ от Денисовой «Оптимы», брелок-сердечко с фотографией Тимоши трёх лет, и — между ключом от машины и сердечком — обычный английский, потёртый, без брелока. Марина отщёлкнула колечко, сдвинула свой ключ, зажала в ладони. Колечко защёлкнула обратно. Связку положила на пуфик.
— Ма, — сказала Вероника тихо. — Ты прямо вот так. При ребёнке.
Марина не ответила. Прошла на кухню. Тимоша стоял у стола и смотрел на чашку с машинкой. Не пил.
Марина сняла с холодильника магнит-расписание. Магнит не отлипал — слежался, присох скотчем к боковой стенке. Она отодрала его вместе с маленьким куском засохшего чего-то — грушевого сока, кажется, ещё с весны. Под раковиной открыла дверцу — там стояло ведро с картофельными очистками, она сегодня жарила себе картошку. Положила магнит поверх очисток. Закрыла дверцу.
Вернулась в прихожую.
Открыла входную дверь. Свой чемодан отодвинула на полшага — ровно чтобы Вероника протиснулась. Стояла молча, с ключом в кулаке.
Вероника подошла к Тимоше, взяла его за руку. Тимоша не плакал, только насупился и смотрел на свои ботинки. Вероника вывела его на площадку, наклонилась, подхватила с пола у стены синий чемоданчик, выдвинула ручку. Тимоша держал её за рукав. Уже из-за двери Вероника сказала:
— Ты пожалеешь.
— Поезжай, — сказала Марина. — У Дениса счётчик тикает.
Закрыла дверь. Не на два оборота, не на три. На один, как обычно запирала. Постояла секунду. Услышала, как Вероника пошла к лифту, как открылась дверь лифта, как Тимоша что-то спросил, и Вероника ответила быстро, не разбирая слов. Потом лифт поехал.
Марина прошла на кухню. Вымыла три чашки. Чай в них остался, остывать его она не стала — вылила. Чашку-машинку поставила отдельно, на верхнюю полку, подальше. Выключила чайник из розетки. Посмотрела на холодильник: там, где был магнит, осталось светлое квадратное пятно на белой эмали и два жёлтых следа скотча по углам. Пятно как пятно. Отчистится или нет, потом видно будет.
В комнате на полке лежали Тимошины футболки. Марина свернула их аккуратно, по одной, все четыре. Положила в пакет, в тот, с которым Вероника пришла. Туда же — две пары трусов с машинками, пижаму с динозавром, три пары носков, книжку «Приключения Пифа», раскраску. Пакет поставила в прихожей, у пуфика. Подумала — и на обороте старого чека шариковой ручкой приписала: «Вероника, заберёшь». Положила чек сверху.
Распечатанное расписание уроков с клеёнки она не выкинула. Сложила вчетверо, по сгибам, сунула в ящик кухонного стола — туда, где счета за свет лежали. Пусть лежит. Не ей разбираться.
Она посмотрела на часы. Было двадцать один сорок. До поезда — десять часов.
Марина прошла в ванную, умылась холодной водой. Вернулась в комнату, села на край дивана. Руки у неё не дрожали. Просто сидели на коленях, как чужие. Посидела минуту или две. Потом встала, прошла в прихожую, расстегнула чемодан, проверила, взяла ли таблетки — коринфар, валидол, но-шпу. Взяла. Термос Света подарила ещё в августе, маленький, на пол-литра. Стоял на полке. Марина сняла его, унесла на кухню, залила кипятком с тремя пакетиками — чтобы крепче. Закрутила. Поставила в чемодан, в угол, между свитером и полотенцем.
Телефон в кармане халата завибрировал. Марина достала, посмотрела. Вероника. Три раза подряд. Потом — сообщение: «мам ну ты серьезно». Ещё одно: «тимоша плачет». Ещё: «денис в шоке». Марина положила телефон на тумбочку экраном вниз.
В дверь ещё раз позвонили — минут через пятнадцать. Марина подошла, посмотрела в глазок. Никого. Позвонили ещё раз — соседка сверху, по ошибке, спросила, не заливала ли Марина ванну. Не заливала. Соседка ушла.
Марина прошлась по квартире. Поправила горшок с кактусом у подоконника — тот, колючий, круглый, Света подарила на пятьдесят пять. Поправила скатерть. На столе в комнате лежала методичка из библиотеки колледжа — «„Евгений Онегин“ в школьной программе». Марина положила её в сумку, которую брала на вахту. В поезде будет чтение. Четырнадцать часов до Петрозаводска — куда его девать, это время.
Она села к столу, достала тетрадь в клетку, ту, в которую обычно записывала показания счётчиков. Открыла чистую страницу. Написала: «14.09 — поезд 7:40, вагон 9, место 31». Следующей строкой: «Света встречает в Петрозаводске». Следующей: «Сортавала, гостиница „Сортавала-уют“, двухместный». Подумала — и приписала: «Вернусь 19-го вечером». Закрыла тетрадь. Это она для себя. Не для кого-то.
Ещё раз завибрировал телефон. Вероника. Марина не взяла. Сообщение: «мы тимошу к людмиле сергеевне не повезём в тутаев, она лежит с давлением». Ещё одно: «ма». Ещё одно, через пять минут: «ну прости, правда». Марина прочитала, не отвечая. Написала бы — не знала что. «Прости» Вероника за двенадцать лет писала раз седьмой. Первые разы Марина отвечала «ну что ты, доча». Сейчас не ответила.
Легла в одиннадцать, не раздеваясь до конца — в халате и тонкой футболке. Будильник поставила на пять тридцать. Не сразу уснула. Лежала, смотрела в потолок, на трещину от верхних — ещё с девяносто восьмого года, а всё не заделала. Думала про Виктора. Про то, как он говорил: «поедем, Марин, в Карелию, я там в молодости на практике был, там такая вода, как стекло». Не поехали. Денег не было, потом — Вероника, потом — Тимоша, потом Виктор упал у остановки на Фрунзе и всё. Четыре года уже. Марине иногда казалось, что это было в прошлом месяце.
Про Веронику тоже подумала. Не злилась. Просто было тяжело внутри, как будто что-то крупное, тупое, медленно ворочалось под рёбрами. Марина сама в двадцать шесть лет — когда Вероника только родилась — тоже не спала ночами. И Виктор тогда подрабатывал, возвращался в десять. И мать в Данилове болела, и она ездила каждую субботу. Как-то справлялась. Без магнитов на холодильнике.
Но справлялась — это её дело было. А Вероника пусть теперь своё делает.
Уснула где-то в начале первого.
Будильник прозвенел в пять тридцать. Марина встала сразу, не откладывая. Умылась, заварила себе в турке растворимый «Нескафе» из пакетика — это она сама себя смешила, «в турке растворимый», — выпила стоя у окна. За окном было ещё темно, только фонари. Сентябрь в Ярославле, как положено: прохладно, влажно.
Одеваться долго не надо было — приготовила с вечера. Кофта коричневая, брюки серые, сапоги на небольшом каблуке. Волосы собрала, тронула губы бесцветной помадой. Посмотрела в зеркало. Смотрела оттуда женщина шестидесяти лет, с крашенными у Люды с первого этажа волосами, с очками в футляре в кармане. Ничего, сказала ей Марина. Поехали.
В шесть пятнадцать выкатила чемодан из прихожей. Проверила — паспорт, билет, деньги, таблетки. Вышла. Ключ повернула один раз, как обычно. Спустилась по лестнице — пятый этаж, без лифта, хрущёвка шестьдесят четвёртого. На втором этаже из-за двери пахло блинами. Кто-то у нас живёт по-человечески, подумала Марина. Идут мимо.
Такси «Максим» подошло через три минуты. Водитель молодой, молчал, только поздоровался. Чемодан в багажник поставил сам. Доехали до Ярославля-Главного за двадцать минут — Ленинградский ещё пустой, светофоры все зелёные.
На вокзале Марина взяла в буфете стаканчик чая — не себе, в дорогу. В зале ожидания объявили посадку на сто двадцать второй. Марина прошла на перрон, нашла девятый вагон. Проводница — молодая, в серой форме, с бейджем «Анна» — проверила билет.
— Нижнее боковое, тридцать первое, — сказала Анна. — Проходите.
Марина прошла. Место как на всех плацкартах: узкое, жёсткое, с тоненьким матрасом. Над ним — сетка для багажа. Марина поставила чемодан в сетку, сверху бросила куртку. Села у окна. Сначала был перрон, потом — когда поезд тронулся в семь сорок ровно — поплыли окраины Ярославля: депо, гаражи, серый забор с рекламой пластиковых окон «Оконный дом», рыжие осенние деревья вдоль путей.
Проводница Анна прошла с тележкой минут через двадцать.
— Чай, кофе?
— Чай, пожалуйста, — сказала Марина.
— С сахаром?
— Два пакетика.
Чай дали в стакане с подстаканником, старым, с гравировкой «РЖД». Марина поставила на столик. Достала методичку «Онегин». Открыла, но читать не стала. Положила рядом. Потом почитает. Или не почитает.
За окном уже шло поле, потом — лес. Марина смотрела. Ни о чём особо не думала. Рядом, на боковом верхнем, сопел мужик в вязаной шапке. На противоположных, через проход, женщина возраста Марины кормила внука булкой — мальчик лет восьми, молчал, жевал. Хороший, подумала Марина про него, и тут же одёрнула себя: откуда ты знаешь, хороший или нет. Просто жуёт.
Телефон завибрировал в кармане. Марина достала, посмотрела. Вероника, снова. Сообщение: «мам ну ладно. мы с Денисом едем в шереметьево. тимоша с Людмилой Сергеевной побудет, она к нам приедет из тутаева с утренней. прости еще раз. приятной тебе поездки».
Марина прочитала. Убрала телефон обратно в карман. Не ответила. Ну вот, Людмила Сергеевна с давлением всё-таки поедет с утренней. Значит, было кому. Всегда было.
Поезд шёл мимо какой-то станции — названия Марина не разобрала. Проводница Анна предложила пряник за двадцать рублей. Марина взяла. Положила на салфетку рядом со стаканом.
Позвонила Света — часа через три, когда поезд проходил Вологду.
— Ну ты где? — сказала Света. Голос бодрый, с помехами. — На станции уже?
— В поезде, — сказала Марина. — Вологду проехали.
— Ну слава богу. Я уж думала, тебя твоя Верка не пустит.
— Пустила.
— Как пустила-то?
— Потом расскажу.
— Ладно, — сказала Света. — Я тебе, Марин, место у окна в столовке уже заняла. Суп тут приличный, с фрикадельками. И хлеб чёрный. Доедешь — сразу покормлю. В девять тридцать три будешь — я на вокзале, машина есть.
— Хорошо, — сказала Марина.
— Ну всё, Марин. Не думай ни о чём.
— Ладно.
Положила трубку. Отпила чай. Чай был обычный, горячий, из пакетика с пылью. Сахар разошёлся, осел на дне. Ложечка в подстаканнике звякала на стыках.
Марина смотрела в окно. За окном проплывали низкие болотистые места, потом снова сосны. Впереди — четырнадцать часов пути, потом Петрозаводск, потом Сортавала, потом Ладога, потом обратная дорога. Про обратную дорогу Марина пока не думала. Думала только про сегодня: доехать, увидеть Свету, поесть суп.
Допила чай. Пряник есть не стала — убрала в сумку, на вечер. Достала из кармана брюк ключ — свой, английский, потёртый, без брелока — покрутила в пальцах. Положила в боковой карман чемодана, в отделение с таблетками. Застегнула молнию.
Поезд шёл дальше.
